Очерки русской культуры: Женщина в семье и обществе-1

Хорошилова Л.Б., Пономарева В.В. Женщина в семье и обществе // Очерки русской культуры. Конец XIX- начало XX вв, серия Власть. Общество. Культура, место издания Издательство МГУ Москва, 2011, том 2, с. 518-604.

[c. 518]

На протяжении тысячелетий женщина — жена, мать, хозяйка — была оплотом патриархальной семьи. С кризисом традиционного общества[1] положение женщины менялось. Современники понимали, что это вело к глубинным переменам в обществе.

К началу ХХ в. в России сложилась система женских учебных заведений всех степеней, женщины вышли на работу и стали участницами общественной жизни. Поскольку прежде всего это коснулось женщин образованных слоев, где происходили важнейшие социокультурные перемены, именно они находятся в центре нашего внимания.

СЕМЬЯ

Женщина традиционного общества не жила и не мыслилась вне семьи. Вплоть до 1917 г. все нарушения и проступки в области семейных отношений (адюльтер, неуважение к родителям, злоупотребления родительской властью и т.д.) рассматривались как уголовные преступления, т.е. преступления против общест­ва и общественного порядка,

[c. 519]

а отнюдь не как частные дела. Совре­менный исследователь называет эту черту российского законодательства архаичной[2]. Однако в целостной системе общественных отношений и менталитета населения Российской империи подобное соотнесение было абсолютно закономерным, логичным и адекватным своему времени. «Внутрисемейные» преступления подрывали, как считалось, самые основы государственности. В 1870–1880-е гг. юристы про­должа­ли подчеркивать, что «строй семьи влияет на весь государ­­ственный организм; та или другая ея постановка прямо обусла­вли­вает массу го­сударственных и социальных явлений… История ука­зывает, что го­ре тому государству, которое расшатало семью и развратило ее»[3]. При этом юристы и историки аппелировали к старине и недакому прошлому. Cогласно «Домострою» русская семья не являлась лишь «частным союзом, скрепленным только узами крови», а была «одним из государственных учреждений»[4]. Те же функции она сохраняла и по­зже. Муж и отец являлся ответственным перед государством и церковью за свою семью. В.П. Безобразов в работе «О правах женщины» отмечает, что «первые же статьи действующего Свода законов представляют буквальное повторение старинного закона екатерининских времен, который в свою очередь носит на себе явные следы византийских воззрений и взглядов Домостроя»[5]. Узаконения в семейной области сохраняли особенную устойчивость.

Среди основных функций патриархальной семьи, помимо поддержки всех ее членов, продления рода, воспитания детей, ключевое место занимала хозяйственная деятельность — распоряжение и управление семейным имуществом. Некогда купец первой гильдии П.М. Третьяков как мог противился бракам своих дочерей с представителями других сословий. Выйдя замуж за дворян, они покидали пределы своего круга, а доставшееся им наследство переставало быть семейным делом, предприятием, объединявшим род.

Роли в патриархальной семье распределялись предельно четко: муж­чина — защитник и кормилец, облеченный властью; женщина — хо­зяйка и хранительница очага; дети полностью покорны старшим. Понятно, что житейские обстоятельства менялись, главой семьи фактически могла быть и жена при живом, но слабом

[c. 520]

и неспособном муже. Однако это не нарушало внутреннего смысла жесткой семейной иерархии, где каждый осознавал свое место и следовал назначенной ему роли (вспомним героев «Детства Багрова-внука» С.Т. Аксакова, «Пошехонской старины» М.Е. Салтыкова-Щедрина, «На заре жизни» Е.Н. Водовозовой).

Главой семейства законодательством Российской империи провозглашался муж: он должен был обеспечивать свою семью. Как гла­сила статья Полного собрания законов Российской империи[6], муж обязан «любить свою жену, как собственное тело, жить с нею в согласии, уважать, защищать, извинять ее недостатки и облегчать ее немощи», «доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей». С другой стороны, жена «обязана повиноваться мужу своему как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и в неог­ра­ниченном послушании, оказывать ему всякое угождение и привязанность как хозяйка дома» (ст. 107).

Не только законы, но религия и сам обычай бы­ли на стороне мужчины, и жена всецело зависела от воли мужа. Соби­ра­­лась ли она устроиться на работу, отправиться в поездку или жить отдельно от мужа — на все требовалось его разрешение, без кото­рого она не могла бы получить паспорта[7].

Всякая культура основана на ограничениях, но для традиционной культуры это характерно в наибольшей степени. Основополагающее значение имело соблюдение правил в соответствии с семейной и общественной иерархией. Важнейшую роль играло отсутствие фамильярности, сохранение соответствующей дистанции между всеми, кто не являлся ровней в полном смысле слова. Строгие правила этикета гласили: «Между мужем и женой, братом и сестрой, дядей и племянницей, кузеном и кузиной всегда должно чувствоваться расстояние, созданное различием полов: с одной стороны, необходимы скромность и сдержанность, с другой уважение и предупредительность… фамильярность и со­вершенная свобода в дружбе может существовать между мужчина­­­ми или между женщинами, немыслимы между мужчиной и жен­щи­ной»[8]. Подобный

[c. 521]

порядок являлся нормой вплоть до крушения мо­нархии, его вполне сознательно и демонстративно нару­шали лишь в определенной части демократической среды.

Если в личном отношении женщина была подчинена мужу, в иму­­щественном она являлась более свободной. С одной стороны, право на наследование мужчины и женщины законом было определено различно. Известное правило гласило: «Сестры при братьях не наследницы». Женщина могла наследовать имущество только по прямой линии или же по завещанию. Она не вправе была наследовать имущество деда, дяди и тети, если у нее был брат, и именно ему отдавалось преимущество в этом вопросе[9].

С другой стороны, российское право с петровских времен[10] исходило из положения, что имущество супругов раздельно. Жена могла иметь отдельную собственность (приданое, унаследованное, полученное ею в дар или купленное имение) и распоряжаться ею. Показательно при этом, что жена вовсе не обязана была участвовать в расходах на семейную жизнь, даже располагая собственными средствами, — обеспечивать семью должен был ее глава. Однако указы «сверху» ока­­зывались намного прогрессивнее общественного сознания: «в течение долгого еще времени судебные ме­ста России не могли усвоить себе мысли, что женщина имела право полной собст­венности, чтобы она, сама по себе, одна совершала продажи, заклады и покупки»[11]. Инертность мышления и деспотизм обычая препятствовали подавляющему большинству жен­щин пользоваться своими правами. В жизни встречались чудовищные истории, например, когда не только капиталы жены, но и приданое дочерей были потрачены на любовницу[12].

В реальной жизни модель патриархальной семьи наполнялась разным содержанием — от гуманных и дружественных отношений до озлобленных и ненавистнических. Во многом это зависело от характера ее членов, уровня их образованности, наличия взрослых детей, наконец, от культурного окружения, в котором жила

[c. 522]

семья. Женщина в своей собственной семье могла попадать и нередко по­падала в самые тяжелые ситуации[13]. Государство было нацелено на сохранение семьи, даже вопреки интересами его отдельных членов. Уже в 1908 г. Сенат так вербализовал дух закона: «Закон и государственная власть не касаются семейных отношений, как бы ни были они неблагоприятны для отдельных членов, доколе отношения эти покоятся на началах власти, подчинения и покровительства и не колеблют нравственных основ семьи; но когда злоупотребление властью и забвения обязанностей доходит до отрицания этих основ и подвергает личность опасности посреди семьи, положительный закон и правительственная власть выступают против нарушителя, с целью восстановления равновесия в семье»[14].

Во многих воспомина­ниях можно прочесть о трагедиях, которые происходили за запер­тыми дверями жилищ, о «ветхозаветной дисциплине страха, царив­шей в семье» (по выражению А.В. Тырковой-Вильямс[15]). О своей тет­ке, рано умершей от чахотки, вспоминал акад. Д.С. Лихачев: «В развитии ее болезни, я думаю, сыграла свою роль ка­кая-то внутренняя неудовлетворенность, гнетущая обстановка, соз­дававшаяся в семье тяжелым «купеческим» характером дедушки Михал Михалыча». Его забота о домочадцах не искупала тяжелую ат­­мосферу в семье и тот прессинг, который испытывали на себе все, особенно младшие[16].

Но есть и множество других воспоминаний людей самой различной среды, от аристократической (великого князя Александра Михайловича, кн. Е.С. и С.Н. Трубецких, др.) до купеческой (Е.А. Андре­евой-Бальмонт, В.Н. Харузиной, В.П. Зилоти, М.В. Сабашникова и др.), рассказывающих о патриархальных семьях их «золотого века», когда сохранявшийся еще традиционный уклад сочетался с гармонией межсемейных отношений на фоне высокого уровня, которого достигает русская культура на рубеже веков.

Современный исследователь утверждает: женщине традиционного общества свойственно «никогда ничего не требовать и не ожидать многого»[17]. Трудно найти что-нибудь более далекое от

[c. 523]

истины, чем подобное утверждение. Она требовала и получала многое, но совсем другое, нежели женщина современного нам общества. По-на­стоя­щему важное для нее находилось в иной шкале ценностей, отличной от шкалы ценности современной жительницы Европы.

Традиционная модель предполагает полную ответственность муж­чины в защищенности женщин и детей. Вступив в брак, мужчи­на во многом терял свою независимость. Во всех счастливых се­мьях их члены признают взаимные права друг на друга, свою взаимозави­симость, когда муж обязан жене, как и жена — мужу. Этот сюжет часто встречаем на страницах толстовских произведений. Так, прежде вольный во всех своих поступках и времяпрепровождении, Левин, женившись на Китти, с удивлением ощутил себя связанным по рукам и ногам — теперь он уже не принадлежал лишь себе. От женщины — хозяйки, матери — также требовалось чрезвычайно многое. Она должна была отдавать свои силы, во многом отрекаясь от себя: жертвовать своими способностями и склонностями, сердечными увлечениями, творческими амбициями — большая семья требовала от хозяйки огромной работы. («Дарья Александровна знала, что са­мо собой не бывает даже кашки к завтраку детям и что потому при таком сложном и прекрасном устройстве должно было быть по­­ложено чье-нибудь усиленное внимание»[18].) Но при этом в своей деятельности на благо семьи, требовав­шей самоотречения, многие женщины искали и находили свое личное женское счастье, возможность са­моутверждения.

[c. 524]

Справочники по этикету инструктируют мужчину в его отноше­­­­нии к женщине: «эгоизм и равнодушие должны исчезнуть… Мо­ж­но не бояться быть чересчур внимательным и услужливым. Мужчина обязан избавлять женщину от всякого беспокойства и утомле­ния». И женщина патриархальной культуры «не заставляет себя про­­сить, а берет себе по праву лучшее место повсюду, и лучшие ку­­с­ки за столом: женщина это рабыня, заставляющая прислуживать се­бе, мужчина — повелитель, который повинуется»[19]; женщине до­л­жно доставаться все лучшее («комната ее должна быть лучшей в доме»). Требования к мужчине были высоки: от обязанности обеспечить, кормить, одевать — до мелочей, вроде необходимости непременно подавать руку, пропускать вперед, усаживать на лучшие места.

Понятно, что это всего лишь декларируемый идеал. Но именно он и важен как устанавливающий образец, дающий пример того, как дóлжно себя вести достойному члену общества. В жизни было все: и семейное насилие, и унижающая бедность и т.д., но само звание «порядочной женщины» давало право на уважение со стороны окружающих. «Дамы», «матушки», «бабушки», «тетушки», «няни» — т.е. женщины патриархального образа жизни, вызывали почтение, а не настороженность, недоверие или даже агрессию, в отличие от нарушавших традиционные каноны самим своим существованием работающие женщины, об­щест­венные деятельницы[20]. Потребовалось время и немало усилий, чтобы общество привыкло к новому типу женщин.

На рубеже веков женщины стали свободнее и в выборе пары. Еще в петровские времена родителям вменялось в обязанность присягать при венчании детей, что они не принуждали их к браку (1724 г.). Однако родители обладали разными возможностями диктовать свою волю: законом предусма­т­­ривалось наказание за самовольное вступление в брак лишени­ем наследства[21]. Сильнейшее воздействие, как свидетельствуют мно­­гие воспоминания, оказывали «психологические» рычаги — моральный авторитет старших, страх вместо благословения получить роди­тельское проклятие.

В традиционном обществе были распространены ранние браки, но постепенно срок подготовки юных к взрослой жи­зни удлинялся, отодвигая тем самым и брачный возраст. В начале XVIII в. установленный брачный возраст для мужчин составлял 20, а для

[c. 525]

женщин 17 лет, хотя на деле установленные правила часто нарушались и девочек выдавали замуж начиная с 12–14 лет. Как и в других европейских странах, время вступления в брак отодвигалось: в конце XIX — начале ХХ в. мужчины обычно женились в 24 года, а женщины выходили замуж в 21 год. Верхняя же возрастная граница для жениха и невесты еще в XVIII в. была установлена в 80 лет: «Брак от Бога установлен для продолжения рода человеческого, чего от имеющего за 80 надеяться весьма отчаянно», этот возрастной предел был подтвержден и гражданским правом[22].

Замужество всегда являлась важнейшим событием для девушки. Родительской обязанностью было, подготовив дочь к роли жены, хозяйки, матери, выдать ее замуж. Но и для всей семьи женитьба или замужество одного из ее членов часто создавало новые связи, поднимало или снижало статус семьи в обществе, и т.д. Поэтому подбору партнера уделялось громадное значение. Особо пристальному рассмотрению подвергались такие критерии как родословные, семейные связи, имущественное положение, служебная карьера, воспитанность, в меньшей степени — внешние данные. На рубеже веков увеличивалось число межсословных браков, прежде бывших редкостью.

Семейные связи пронизывали всю социальную жизнь. Кн. П.А. Вяземский отмечал: «В старых домах наших многочи­сленность прислуги и дворовых людей была не одним последстви­ем тщеславного барства: тут было также и семейное начало. Наши отцы держали в доме своем, кормили и одевали старых слуг, которые служили отцам их, и вместе с тем призревали и воспитывали детей этой прислуги… Тут худого ничего не было: а при ста­рых порядках было много и хорошего, и человеколюбивого»[23]. Таким образом, именно семья выполняла те функции, которые в индустриальную эпоху были вынуждены брать на себя государство и общество.

Если глава семьи умирал, а дети были слишком малы, чтобы помочь своей матери, следовало сделать выбор: либо вдова должна была сама стать главой семьи и трудиться, подобно мужчине, либо же отдать себя под покровительство более благополучных родственников. В патриархальном обществе человек не оставался один на один со своими бедами, — родственные связи поддерживали

[c. 526]

его на поверхности. Бедная вдова с детьми, сироты, старые девы, — все они находили приют в доме родственников или богатых свойственников. Уже к концу XIX в. относится замечание мемуаристки: «по условиям быта того времени молодая вдова не могла жить одиноко, она должна была войти в состав какой-нибудь родной семьи»[24]. Обретавшие приют и покровительство в родственной семье должны были всецело подчиняться диктату отца семейства.

Выполняя основополагающую социаль­ную фун­­­­­­­­­к­­цию, семья давала работу, стол и кров многим людям. С отменой крепостного права рушилась прежняя система воспроизводства традиционной культуры, происходила десакрализация власти на всех уровнях — от власти главы государства до власти главы семейства. Это была эпоха, когда все внутренние семейные противоречия выходили наружу. Во времена серьезных общественных перемен семья проходит испытание на прочность. Социокультурный конфликт нередко приоб­ретает вид конфликта поколений, конфликта «отцов и детей». Разры­ву между поколениями, отторжению опыта старших способствова­ло еще и следующее обстоятельство: в прежние времена этот опыт был в общем достаточен для социализации человека — жизнь мо­лодого поколения во многом повторяла отцовскую; перемены бы­ли медленными, адаптироваться к ним было легко. Но совершен­но иная ситуация складывается начиная с эпохи реформ. Общест­во оказалось перед ситуацией совершенно незнакомой, когда мно­­же­ст­во устоев, казавшихся незыблемыми, покачнулись. Как ре­а­ги­ро­вать на них, как вписываться в новую реальность, — этому опыт пред­ков научить не мог. Нигилистически настроенная молодежь бы­ла уверена, что начинает жить «с нового листа», что преда­­ния и традиции «отцов», их знания и опыт не нужны. Показательно, что прежде центральной фигурой в обществе являлся чело­век зрелого возраста, отныне же и навсегда все большее значение придается молодости.

Мемуаристы, рассказывающие об эпохе реформ, в один голос сви­детельствуют: «Детьми, особенно девушками, овладела в то время словно эпидемия какая-то — убегать из родительского дома»[25]. В прессе той эпохи много говорилось о жестоких нравах, царивших в патриар­хальных семьях, о том, как они уродовали характеры и жизнь лю­дей. Молодежь, охотно откликаясь на критику старшего поко­­­ления, искала и легко находила не то, что объединяло их с родителями, а то, что разъединяло их. Современник

[c. 527]

вспо­ми­нал о тех временах: «Девушки, получившие аристократическое воспитание, при­­езжали без копейки в Петербург, Москву и Киев, чтобы научиться делу, которое могло бы их освободить от неволи в родительском доме, а впослед­ствии, может быть, и от мужского ярма»[26].

Прежде понятие «неравный брак» понималось как союз людей разных социальных кругов или религиозных конфессий. Разница в возрасте в 15–20 и более лет между супругами никого не удивляла. Даже если жених был много старше своей невесты, но в остальном соответствовал притязаниям семьи, он считался достойной кандидатурой. Но отныне подобные сюжеты как дра­­матиче­ские избирают писатели и художники («Неравный брак» В.В. Пуки­рева (1862), «Перед венцом» Ф.С. Журавлева (1874), «К венцу» В.Е. Маковского (1894) и др.). От брака стали ожидать взаимопонимания супругов, об­щности взглядов, и к рубежу веков подобная оценка получает санкцию образованного общества.

Распространяются фиктивные браки, что, впрочем, говорило о том, что нормы традиционного общества сохраняли свою силу — протестуя против них, молодые люди пользовались тем не менее его инструментарием. Благодаря заключению фиктивного брака девушка получала свободу передвижения. Именно так, к примеру, смогла уехать учиться за границу Софья Корвин-Круковская, в замужестве Ковалевская. О тех временах она признавалась сестре спустя годы: «Я хотела жить, мне нужны были сильные ощущения». Добившись впечатляющих научных успехов, подкрепленных международным признанием, пользовавшаяся популярностью как беллетрист, Софья Ковалевская, подобно обычным женщинам, страстно желала женского счастья. В драме «Борьба за счастье» она дает такое определение «большому, полному счастью» в семейной жизни: «всецело принадлежать друг другу, — разделять вместе все труды, стремиться к одной цели»[27]. Брак самой Ковалевской, как и многих других, из фиктивного превратился в фактический. Пусть всего лишь несколько лет, но великий математик была счастливой женой и матерью.

«Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», заметил Л.Н. Толстой, но во многих браках существовало и одно общее новое осложняющее семейную жизнь обстоятельство: не­обходимость для женщин примирять интересы семей­ные и личные, обязанности хозяйки и потребность самореализации. Тяготясь опекой

[c. 528]

и диктатом семьи, молодые девушки любыми способами вырывались в самостоятельную жизнь. Ощущая катастрофическую разобщенность и стремясь к солидарности, они искали сообщества людей с похожими интересами и взглядами. Рано или поздно многие из них убеждались, что для женщины отчуждение от семьи трагичнее, чем для мужчины. Характерна история мемуаристки Е.И. Жуковской, бывшей в свое время членом знаменитой слепцовской коммуны[28]. Видя неудачное замужество сестры, тяготясь опекой деспотичной матери, она вступила в фиктивный брак, давший ей свободу. Участие в коммуне не принесло ей ожидаемой интересной жизни, однако именно там она встретила своего будущего мужа и в конце концов стала вполне традиционной женой, матерью и хозяйкой, при этом, сумев осмыслить происшедшее, оставила ценные мемуары[29].

Немецкий философ и психолог Эрих Фромм говорит о разнице между «авторитарной» и «гуманистической» совестью, общим между которыми были нормы, а разница заключалась в мотивации исполнения. На начальной эволюции совести придерживаться этических норм предписывает авторитет (страх перед Богом, родителями, властью), а позднее они исполняются уже не из покорности авторитету, а из ответственности человека перед самим собой[30]. В период, когда старые нормы разрушались, а новые еще не были созданы, в обществе, по словам французского социолога Э. Дюркгейма, царит аномия.

В этом свете может быть рассмотрена судьба Е.П. Майковой, послужившей И.А. Гончарову прототипом Веры и Ольги Ильинской в романах «Обрыв» и «Обломов». Привлекательная, одаренная, из старинного культурного рода, воспитанная в семье В.А. Жуковского, выйдя замуж за В.Н. Майкова, она попала в избранный литературный и художественный круг. Имея от Майкова троих детей, она покинула семью и убежала из дому с разночинцем. Некоторое время она жила с ним, скитаясь по югу России по коммунам. Ее сожитель опустился, пил, и Майкова наконец рассталась с ним, покинув рожденного вне брака сына на попечении случайной женщины. Была в ее жизни еще одна любовная связь и еще один оставленный ребенок. В конце длинной жизни, благодаря покровительству великого князя Константина Константиновича,

[c. 529]

она обосновалась на Черноморском побережье, где стала заведывать библиотекой. Ее поведение по отношению к семье и детям Гончаров охарактризовал как «некоторую заглушенность, то ли неразвитость той стороны, которую относят к понятию о сердце». Будущность женщины, «шагнувшей в обрыв», была для Гончарова ясна и непривлекательна. Анализируя судьбу Веры в романе «Обрыв», писатель объясняет ее возвращение в семью исторически и психологически: «Дальше Вере идти некуда — сами Вы (Майкова — В.П. и Л.Х.) сознались, что ничего еще не выработалось». Придет время — и выработается, и миллионы «шагнут в обрыв»[31].

Изменения, затронувшие семью, и проявлявшиеся уже в 1830–1840-е гг. усугублялись и трансформи­рова­лись — конфликт «отцов и детей» сменился новым конфликтом — жен и мужей, и этот конфликт был еще более серьезным и глубоким. Традиционный повседневный уклад жизни менялся теперь уже и под воздействием нового фактора — повышения уровня образования женщин и выхода их на работу — то есть, увеличения материальной и психологической независимости женщин, когда менялись материальные основы семьи. Немалое влияние на жизнь современных семей оказало снижение роли религии и церкви в духовной жизни большого числа людей.

О значительных переменах в семейных отношениях говорит увеличение числа юридической литературы[32], гонорары адвокатов по разводам возрастали, га­зеты были полны репортажей о шумных бракоразводных делах. Несмотря на всю сложность процедуры развода, их количество неуклонно возрастало. Согласно законам Российской империи, для развода требовались жестко оговоренные условия[33]. Брак считался церковным таинст­­вом, и потому разводами занималось именно духовное ведомство.

Среди уважительных причин для развода признавалось прелюбодеяние, покушение на жизнь супруга, «безвестное» отсутствие в течение пяти лет (именно безвестное, а не просто длительное),

[c. 530]

вечная ссылка одного из супругов, не­способ­ность одного из супругов к брачному сожитию. «Изо­бличенный в прелюбодеянии супруг… не может никогда вступить в новый брак и сверх того подвергнется известной епитимии», гласил Устав Духовной консистории. Для доказательства прелюбодеяния следовало представить трех очевидцев или же доказать факт «прижития незаконных детей», признания собственной вины было недостаточно[34].

На 10 тысяч браков в 1867–1876 гг. в Рос­сии приходилось всего лишь 18 разводов (в Германии — 107, в Англии — 9), в 1877–1886 гг. уже 22 (в Германии 152, в Англии 19)[35]. Ничтожное число разводов, как указывалось в прессе, было свя­зано не с «высокой моральностью общества», а трудностями рас­­торжения брака[36]: «Синод завален бракоразводными делами. Но­вых дел ежемесячно поступает до тысячи»[37], — замечала корреспондентка журнала.

Данных о разводах, в отличие от статистики о других сторонах жизни России той эпохи, немного. Но, кроме того, эта статистика не является по-настоящему репрезентативной: развод был делом долгим и сложным, и многие пары, отчаявшись получить его, жили раздельно, оставаясь при этом мужем и же­ной лишь формально. Немалое число пар были вынуждены жить, нарушая закон: не имея возможности получить развод, они не отказывались от семейного счастья с любимым человеком, попадая таким образом в ложное положение и ставя под удар своих детей. Среди них были столь известные личности, как В.В. Розанов, И.Ф. Стравинский, И.А. Бунин, И.И. Ясинский и др.[38]

Женщина пореформенной эпохи была более образованна, у нее появилось больше возможностей заработать на собственный хлеб и благодаря этому выбирать независимый путь в жизни. В свою очередь, мужчины, не нашедшие себя в новой реальности, не стремились к женитьбе. Как и повсюду, с урбанизацией в Россию пришла малая семья, уменьшилось число браков. В обществе формировалась целая прослойка независимых одиноких женщин, живших своих трудом. Такую особу описывает Со­фья Ковалевская, хорошо знавшая подобную среду: «Родители ее давно умерли; ни сестер, ни братьев у нее не было; она была одинока и бездомна и сама в шутку называла себя старым студентом.

[c. 531]

Действительно, с самого своего приезда в Пете­р­­бург из провинции, лет восемь тому назад, она вела жизнь студен­ческую, сначала курсы и лекции, потом приготовление к экзаменам, теперь занятия с девочками в гимназии и беготня по частным урокам наполняли весь ее день. Домой она возвращалась усталая и голодная и была довольна, что находила натопленную комнату и готовый, сносный обед, о котором нечего ей было заботиться наперед, только платить в начале каждого месяца установленную сумму». Удобный холостяцкий быт обеспечивала «честная и чистоплотная» квартирная хозяйка, и героиня повести «вовсе не чувствовала потребности обзавестись собственным хозяйством»[39]. Вечером она бывала в театре, ходила в гости, сама принимала визитеров. Людей, которые вели подобный образ жизни, и мужчин, и женщин, станови­лось все больше.

Исследователь русской семьи Н.А. Араловец делает вывод, что, хотя в конце XIX в. брачность населения в России практически «была всеобщей», уровень безбрачия — очень низок, коэффициент бра­ч­­­ности, особенно в промышленных городах, неуклонно понижался[40]. В столицах за 25 лет число замужних женщин убавилось на 4%, а число девиц медленно, но постоянно увеличивалось с каждым десятилетием и в 1890 г. почти сравнялось с числом замужних (тех, и других — по 40%), кроме того, насчитывалось большое количество вдов и разведенных[41].

С течением времени общественная жизнь усложнялась и прежние но­рмы и идеалы подвергались пересмотру значительной частью образованного общества. Семью стали рассматривать как опору «старого строя». Отношения мужа и же­ны в семье патриархального типа подвергались безоговорочному осуждению многих «новых» людей, в прессе велась настоящая кампания против традиционного института семьи. Н.А. Бердяев утверждал: «С формами семьи свя­зана была тирания, еще более страшная чем тирания, связанная с формами государства. Иерархически организованная, авторитарная семья истязает и калечит че­ло­ве­че­скую личность». Один из основателей со­цио­логии П. Сорокин разъяснял своим читателям, что семья лишь мешает современному обществу: «…интересы современной семьи и ее процветание в на­ше время нередко

[c. 532]

сталкиваются с интересами общества и являются тормозом для проявления более высоких альтруистских порывов и поступков», он предсказывал даже «рассасывание» семьи обществом, «ее таяние и растворение в общественных интересах»[42].

В судебной практике нередко случалось, что виновные в «преступлениях страсти», преступлениях на семейной почве оправдывались присяжными. Как свидетельствовал современник, «менялась жизнь; изменились город и дере­в­ня, старая нравственность приходила в противоречие с новым бы­том… Обострялась вражда к уже привычному. В России суд при­сяжных выносил неожиданные оправдательные приговоры, которые говорили о том, что старая нравственность поколеблена, а но­вой нет»[43].

Позиция многих журналистов, писавших в те годы на тему се­мьи, брака и воспитания детей, была откровенно провокативной. Наступало время массовой культуры: прежде все, что происходило в рам­ках семьи, считалось делом внутренним, «сор из избы» не выносился; на рубеже веков интимные подробности семейной жизни становились достоянием общественности, пересужи­вались в прессе. Так, много шума вызвал развод графов Н.А. и А.Л. Толстых: обсуждались и открытая измена супруги, при­нуж­дение к сожительству, насилие, покушение на счастливого соперника и из­­менницу, в фокусе внимания оказались дети, отрече­­ние родных от виновницы и т.д.

Любопытствующая публика всего мира вкривь и вкось судила о семье Л.Н. Толстого: взаимоотношения пожилых супругов стали достоянием общественности, интерес подогревался самой личностью великого писателя. Современные психологи говорят о том, что отсутствие тайны препятствует созданию собственной ли­ч­но­­сти, ведет к раз­­­­рушитель­ным тенденциям в психике, особенно детской[44]. Лю­ди осо­бого ти­па во все вре­мена охотно выставляли свою личную жизнь на все­общее рас­смо­трение, но на рубеже веков таких людей становилось больше — их про­воцировали средства массовой информации.

Интеллектуальному сообществу демонстрировались модели взаимоотношений, маркировавшиеся как «передовые»: так, пользовавшиеся всеми материальными благами и щеголявшие вседозволенностью Зинаида Гиппиус представляла публике сразу двух «мужей» — Мережковского и Философова, а Александра

[c. 533]

Коллонтай демонстративно меняла любовников[45]. В прессе воспевалось «свободное сожительство свободных людей», появлялись подобные рассуждения: зачем «связывать себя посторонними цепями. Развод труден, а в некоторых условиях почти невозможен, всегда скандален. А вдруг ошибка: не любовь, а увлечение… Пройдет чувство, надо расставаться, а свободы уже нет!» — Какой же выход? — «Будем любить свободно! Пока любится. Чем такой брак «незаконен»?»[46].

Популярность гражданских браков явилась ярким проявлением кризиса патриархальной семьи. Когда в 1911 г. в Архангельске была проведена однодневная перепись, ока­залось, что здесь «процент живущих гражданским браком весьма значителен… Понятие «гражданский» проникло в некультурную, в неграмотную среду. На вопрос о браке отвечают за редким исключением без стеснения — «гражданский»»[47].

Законоведы напоминали о юридической стороне дела: брак — институт, который затрагивает права и мужа, и жены, а главное, их детей. Выступая за свободный брак, пара ведет себя эгоистично: они беспокоятся о собственной личности, но не о будущем детей[48]. Подчеркивалась важность законного брака и для государства: вступающие в брак демонстрируют серьезность своих намерений и берут на себя ответственность за воспитание и образование детей, за их социализацию, имущественное положение. Как юристы, так и женские общества говорили о том, что женщине и ее детям необходимы гарантии в браке, для чего следует заключать нотариальный договор, обуславливающий права договаривающихся и обеспечивающий материально женщину и ее потомство на случай смерти или развода, ведь «долги, которые делаются на честное слово, редко уплачиваются; но долги, обеспеченные формально, уплачиваются всегда»[49].

Для патриархальной семьи была характерна многодетность, санкционированная Церковью. Аборт являлся уголовным преступлением. Многим женщинам была уготована участь рожать чуть ли не каждый год, и их цветущие годы бы­ли заняты вынашиванием,

[c. 534]

рождением и выращиванием детей. Посто­янное деторождение, требовавшее большого физического напря­­­жения, выводило на первый план именно физиологические функции женщин. Показательна судьба С.А. Толстой, родившей 16 детей и бывшей матерью по призванию. Однако дневники ее полны жалоб на болезни (ее природное здоровье было подорвано многочисленными родами), бесконечную череду домашних забот, на то, что многое в ее собственной жизни осталось невоплощенным.

Родившийся в 1909 г. князь С.М. Голицын вспоминал: «двоюрод­­ных братьев и сестер я насчитал пятьдесят четыре (!!!). И у всех них были жены и мужья. С умершими младенцами, незамужни­ми и неженатыми их насчитывается 75»[50]. Как утверждают социологи, «высокая рождамость вплотную подходила к физиологическому пределу»[51]. Общественные перемены привели к изменениям патриархальной семьи, в частности, сокращению числа детей. В какой-то мере многодетность ограничивалась повышенной детской смертностью — даже в начале ХХ в. смерть настигала 25–30 детей до года на 100 рождений[52].

Внебрачных детей всегда было немало, и механизмы, помогавшие улаживать щекотливые ситуации, были хорошо отлажены. Незаконнорожденное дитя обычно отдавалось в приют или на воспитание родственникам. Но постепенно то, что раньше считалось запретным, «неправильным», легализовалось и получало права гражданства. Одна из членов слепцовской коммуны, сотрудница журнала «Дело» А.Т. Маркелова, стала, по всей видимости, одной из первых женщин образованного общества, которая отнюдь не скрывала свое незаконнорожденное дитя. Она вела открытую жизнь, не стесняясь своего «падения», с гордостью зарабатывала на жизнь себе и своему ребенку. Не удивительно, что в те годы Маркелова стала «знаменитостью, к которой ездили знакомиться люди ве­сь­ма разнообразных слоев общества»[53]. Прошло время, и подобная ситуация перестала быть уникальной.

«Женщина не имеет права по собственному желанию отказа­ться от материнства», — рассуждала журналистка на страницах женского

[c. 535]

журнала, — и «если законными признаются только дети замужних женщин, то отсюда ясно, что лишь мущине дано право быть отцом. Женщина же за свое желание стать матерью без разрешения церкви и общества, обрекается на всеобщее презрение, нищету, а иногда на вынужденную проституцию», потому что «мать незаконного ребенка называется «женщиной с запятнанной нравственностью» и не может быть принята на службу даже в те немногие учреждения, куда доступ женщинам открыт»[54]. Вопросы деторождения, незаконнорожденных и т.п. впервые начали обсуждаться в те годы в прессе открыто и нелицеприятно.

В конце XIX в. в среднем за пятилетие среди появившихся на свет детей насчитывалось 28% незаконно­рожденных (в основном в «необразованной среде»)[55].

В начале ХХ в. права женщин постепенно, не неуклонно расширялись. В 1902 г. был принят закон, согласно которому мать могла требовать от отца средства на содержание ребенка, име­­­нуемого отныне «внебрачным» вместо «незаконнорожденного». Хотя юристы находили в нем много недочетов, все же это был

[c. 536]

важный шаг вперед[56]. Следующим шагом было утверждение в 1904 г. закона, дававшего женщинам также право иметь отдельный «вид на жительство» без согласия мужа[57].

Развитие общества требовало бóльшего внимания к детям, число которых в семьях уменьшалось. Именно тогда появилось знакомое словосочетание «ох­­рана материнства и детства». Публицисты повторяли: «забота о ма­­теринстве и детстве — забота огромной важности»[58], Отдел народного здравия и общественного призрения при Министерстве внутренних дел представил в Государст­венную думу законопроект об «охране материнства», предполагавший организацию во всех губерниях родильных домов, яслей, детских садов и т.п. Подготовка женщин к родам, кормление детей преимущественно материнским молоком[59], устройство ясель и детских садов, т.п. вопросы начинают активно обсуждаться в обще­стве. Ограничение рождаемости оставляло женщинам больше времени для самих себя, для досуга, чтения, творчества.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

_____________

[1] Под традиционным обществом мы понимаем социум, которому свойственны использование природных ресурсов в соответствии с традициями (аграрное общество), жесткая иерархичность, высокие смертность и рождаемость, сильные родственные связи.

[2] Гончаров Ю.М. Социальное развитие семьи в России в XVIII — начале ХХ в. // Семья в ракурсе социального знания. Сб. Барнаул, 2001. С. 29.

[3] Способин А.Д. О разводе в России. М., 1881. С. 157.

[4] Кизеветтер А.А. Взгляды старой и новой России на общественное по­ложение женщины // Журнал для всех. 1902. № 5. С. 587.

[5] Безобразов В.П. О правах женщины. М., 1895. С. 9.

[6] ПСЗ. Собр. II. Т. Х. Ч. 1. Ст. 106.

[7] Уже в начале ХХ в. муж писал своей любимой жене: «Ну, собака, не забывайся. Помни, что ты моя жена и что я мо­гу тебя каждый день через полицию вытребовать. Могу даже наказать тебя телесно» (Чехов А.П. Письмо О.Л. Книппер от 1–2 февраля 1903 г. // Чехов А.П. Собр. соч.: В 12 т. М., 1964. С. 474). В строках чеховского письма прочитывается двойная ирония — по поводу собственных супружеских взаимоотношений и той юридической нормы, которая уже пришла в противоречие с практикой жизни. На рубеже веков при определенных ус­ло­виях местные власти по собственному усмотрению могли выдавать замужней жен­щине паспорт.

[8] См.: Жизнь в свете // Вестник моды. 1888. № 37. С. 395.

[9] См.: Безобразов В.П. Указ. соч. М., 1895. С. 6. Принятый в 1912 г. закон расширял имущественные права женщин: за исключением «земельного», «внегородского» имущества, новым законом женщины уравнивались в правах наследования с мужчинами (см.: Гойхбарг А.Г. Закон о расширении прав наследования по закону лиц женского пола и права завещания родовых имений. СПб., 1914. С. 24).

[10] В Великобритании замужняя женщина получила право распоряжения собственным имуществом лишь в 1880-е гг.

[11] Дмоховский. О правах женщины в России // Библиотека для чтения. 1862. Кн. 7. С. 75.

[12] Труханова Н. На сцене и за кулисами. Воспоминания. М., 2003. С. 43. Подобную же историю из своей жизни рассказывает М. Савина (Савина М. Царица императорского театра. М., 2005. С. 10).

[13] Хотя по норме российского законодательства муж не имел права физиче­­ски наказывать жену уже с 1845 г., на деле же семейное насилие распространено во все времена.

[14] См.: Михайлова В. Русские законы о женщине. М., 1913. С. 29. Курсив наш. — В.П., Л.Х.

[15] А.В. Тыркова-Вильямс (1869–1962) общественная деятельница, член ЦК партии кадетов, писательница.

[16] Лихачев Д.С. Воспоминания. М., 2007. С. 24–25, 29.

[17] Кардапольцева В.Н. Женские лики России. Екатеринбург, 2000. С. 21.

[18] См.: Толстой Л.Н. Анна Каренина. М., 1994. Кн. 2. С. 192.

[19] Жизнь в свете // Вестник моды. 1888. № 37. С. 396.

[20] Картина, характерная для Европы второй половины XIX в., см.: Lynn A. The Making of Modern Woman: Europe. 1789–1918. Longman, 2002.

[21] ПСЗ. Собр. II. Т. Х. Ч. 1. Ст. 1566.

[22] См.: Смирнов С.Н., Ветошко Т.А., Сергеев Г.С. Брак и семья по российскому законодательству XVII — начала ХХ века: правовое регулирование заключения и расторжения брака и имущественных отношений членов семьи. Тверь, 2006. С. 19–20.

[23] Вяземский П.А. Московское семейство старого быта // Русский архив. 1877. Кн. 1. Вып. 3. С. 311.

[24] Харузина В.Н. Прошлое. М., 1999. С. 157.

[25] Ковалевская С.В. Воспоминания. Повести. М., 1974. С. 57.

[26] Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1966. С. 270.

[27] Борьба за счастье. Соч. бывш. проф. Стокгольмского ун-та Софьею Ковалевской совместно с Алисою Карлоттою Леффлер. Киев, 1908. С. 256.

[28] Слепцовская коммуна — самая известная из коммун, создававшихся демократически настроенной молодежью по образцу, описанному Н.Г. Чернышевским в романе «Что делать». Названа по имени ее основателя писателя В.А. Слепцова.

[29] См.: Жуковская Е.И. Записки. М., 2001.

[30] См.: Фромм Э. Человек для себя. М., 2006. С. 208–209.

[31] См.: Соколова Т.В. Ненарушимая связь. К истории романа И.А. Гончарова «Обрыв» // Воспоминания о Е.П. Майковой. Письма. М., 2009. С. 34–35.

[32] См.: Елагин Н.В. О передаче брачных дел из Духовного суда в светский. М., 1879; Кушнер М.И. Развод и положение женщины. СПб., 1896; Розенштейн М.Л. Практическое руководство для ведения бракоразводных дел. СПб., 1915, др.

[33] Развод стал предметом специального рассмотрения Международного юридического конгресса в Лондоне в 1910 г. Самой сложной считалась процедура развода в Англии, где достойным поводом считалась лишь неверность супругов, причем неверность мужа принималась в расчет только при условии доказанной жестокости по отношении к жене или при отказе ей в содержании. (См.: Женское дело. 1910. № 33–34).

[34] Жизнь и суд. 1911. № 4. С. 15.

[35] Ежемесячный журнал. 1916. № 2. С. 176.

[36] См.: Всемирная иллюстрация. 1882. № 716. С. 210.

[37] См.: Женское дело. 1911. № 15. С. 18.

[38] См.: Пархоменко Т.А. Вопросы веры и брака в кругах российской интеллигенции начала ХХ в. // Философские науки. 2005. № 6.

[39] Ковалевская С.В. Vae victis // Ковалевская С.В. Воспоминания. Повести. М., 1974. С. 194.

[40] Араловец Н.А. Российское городское население в 1897–1926 гг.: Брак и семья. Автореф. на соиск. уч. степ. док. ист. наук. М., 2004. С. 20–22; см. также: Она же. Городская семья в России 1897–1926 гг. Историко-демографический аспект. М., 2003.

[41] Щепкина Е. Женское население Петербурга // Образование. 1897. № 5–6. С. 218–219.

[42] Сорокин П. Кризис современной семьи // Ежемесячный журнал. 1916. № 3. С. 171.

[43] Шкловский В.Б. Лев Толстой // Шкловский В.Б. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2. М., 1974. С. 388.

[44] См.: Lévy-Soussan P. Éloge du secret. Paris, 2006.

[45] В современной историографии встречаются и такие оценки деятельности Коллонтай: «Основная заслуга в разработке нового взгляда на социальные отношения между полами, которые должны сложиться в социалистическом обществе, принадлежала Александре Коллонтай» (Айвазова С. Русские женщины в лабиринте равноправия. Очерки политической теории и истории. М., 1998. С. 67).

[46] Наболевшее // Новый журнал для хозяек. 1917. № 3–4. С. 2.

[47] Городское дело. 1911. № 10. С. 819.

[48] Золотарев Л.А. Мимолетные связи и брак. М., 1898. С. 57.

[49] О гражданском браке // Женский вестник. 1906. № 1. С. 2–5.

[50] Голицын С.М. Записки уцелевшего. М., 2006. С. 27. Пунктуация автора.

[51] См.: Морозов С.Д. Демографическое поведение сельского населения ев­ро­пей­ской России (конец XIX — начало ХХ в.) // Социологические иследования. 1999. № 7. С. 99.

[52] Городское дело. 1910. № 20. С. 1407.

[53] Жуковская Е.И. Указ. соч. С. 191.

[54] Неомальтузианство и женский вопрос // Женское дело. 1910. № 27–28. С. 10–11.

[55] ХХ век. 1892. № 3. С. 225.

[56] См.: Рогович М. Об обеспечении средств на содержание и воспитание новых поколений (Закон 3 июня 1902 года) // Женский вестник. 1914. № 1. С. 8.

[57] См.: Права замужних женщин // Женский вестник. 1914. № 4. С. 116. Реализации этого закона сопротивлялись и мужья, и власти на местах.

[58] Капля в море // Женская жизнь. 1914. № 6. С. 5.

[59] Периодика помещала множество материалов по этой тематике, см. напр.: Практические советы при кормлении грудью // Новь. 1908. № 3; Хроника городской жизни // Городское дело. 1910. № 3; публикации журнала «На помощь матерям» и др.

Реклама