Очерки русской культуры: Женщина в семье и обществе-3

Хорошилова Л.Б., Пономарева В.В. Женщина в семье и обществе // Очерки русской культуры. Конец XIX- начало XX вв, серия Власть. Общество. Культура, место издания Издательство МГУ Москва, 2011, том 2, с. 518-604.

начало: Семья (1); Образование и общественная деятельность (2)

[c. 557]

*   *   *

Развитие женского образования во многом способствовало тому, что на рубеже веков степень свободы, доступная женщинам, многократно увеличилась. Девушкам нередко приходилось покидать свои семьи, уезжать учи­ть­ся в Петербург, Москву, Киев или Харьков. Героиня рассказа И.А. Бунина «Чистый понедельник» самостоятельно снимает квартиру в центре Москвы, посещает высшие курсы, бывает в театрах, ресторанах, монастырях и музеях, пользуясь всеми преимуществами городской жизни. При сохра­нении традиционного бытового уклада рядом с ним утверждался современный, старое и новое существовали рядом. В воспоминаниях М.В. Безо­бра­зовой мы читаем, как был поражен ее отец желанием дочери учиться дальше: «Как же ты будешь ходить одна по улицам?», — спросил он. Безобразова комментировала: «Мне было 18 лет, но я еще ни­когда не ходила одна. Помню, как раз мать послала за мной к зна­комым карету с лакеем, но отец на­шел такую охрану недостаточ­ной и посадил в карету еще гувернантку»[1]. Но даже выросшая в столь патриархальных условиях девушка была воспитана эпохой, и стала ярким общественным деятелем и ученым-философом.

Жизнь становилась более сложной, более многообразной. Новое поко­ление русских женщин сталкивалось с иной реальностью, чем предшествующее. По словам современника, в их матерях было мало «общественности, они были воспитаны по-домашнему и для дома, для самовара, не для дела, еще менее для деятельности». А вот дочерям при­ходилось все больше учиться и работать. Девушки конца XIX — начала ХХ в. по окончании учения в гимназии или

[c.558]

епархиальном училище «ходили на курсы медицинские, сельскохозяйст­венные, бухгалтерские», а «вернувшись домой… работали в больницах, в уч­реждениях, на показательных фермах. Росло хорошее, живое поколение»[2].

Жизнь этих женщин уже протекала совсем по иным правилам и выстраивать ее им приходилось самостоятельно. Многие из них жили вдали от родных, обеспечивая себя, другие же были сами вынуждены становиться кормильцами своих семей. Лишившиеся привычного окружения, удаленные от своих семей, женщины должны были находить опору в себе самих. Границы допустимого многократно расширялись, при том что основополагающие нравственные ценности оставались неизменными. Бóльшая независимость, вольная или вынужденная, приводила к тому, что высшим судом для женщин новой эпохи все чаще становились не Церковь, родители или общество, а они сами, и эта новая ответственность требовала большой силы характера. Это было поколение женщин, которым предстояло встретиться с небывалыми прежде испытаниями, вынести на своих плечах революции, гражданскую войну, кому-то — эмиграцию…

Новое поколение девушек, получавших современное образование в средних учебных заведениях и на высших женских курсах, было готово к переменам. Однако вставала другая важная проблема: было ли готово к этому общество? В частности, как относились современники к стремлению женщин поступать на работу на прежде бывшие лишь мужскими должности? Борцы за эмансипацию призывали русских женщин искать освобождение через труд. Но что значило для женщины выйти за пределы защищающего ее семейного круга и поступить на службу? Идейные борцы за женский труд нередко упускали из виду, ско­ль­ко подводных камней ожидает женщину в традиционном, хотя и меняющемся, обществе, которое часто агрессивно реагировало на попытки нарушить его правила.

Поиски работы велись различными способами — женщины обращались к знакомым, читали объявления в газетах и журналах и давали их сами. Девушке из приличной семьи, твердо решившейся самой зарабатывать себе на жизнь, требовалась не меньшая решительность, чтобы подать объяв­ление о поиске места в газету[3]. «Бабушка русской революции» Е.К. Бре­шко-Брешковская вспоминала, как в юности в поисках заработка она «не только поместила объявления в газетах», но и «написала свое имя и предложение брать учеников на восьми листках бумаги. После этого, в два часа дня, когда из Фундуклеевской

[c.559]

гимназии расходились ученицы, я смешалась с их толпой и раздала листовки, прося девочек передать их родителям. Мой способ увенчался полным успехом — на следующий день ко мне стали приходить матери гимназисток и нанимали меня давать их дочерям уроки языка»[4].

Поиск работы по объявлениям в газетах, данных неизвестными в сущности, лицами, хождения по чужим домам приводили порой к самым неприятным последствиям. В прессе регулярно появлялись сообщения о неприятных, порой драматических ситуациях, в которые попадали ищущие работы молодые женщины[5]. Московская городская дума в 1910 г. специально обсуждала эту тему: «несчастные, но легкомысленные девицы, которые, нуждаясь в заработке для пропитания, помещают в газетах объявления о желании заведовать хозяйством, быть чтицами, секретаршами и т.п.». На такие объявления часто отвечают «ловеласы, авантюристы», и женщины сталкиваются с «грубыми оскорблениями и гнусными намеками», а то и хуже: «бедная девушка, конечно, не удержится и побежит по указанному адресу, и тут-то ей и грозит преимущественно опасность подвергнуться если не грубому насилию, то, по крайней мере, выслушиванию гнусных предложений»[6].

В ответ на все повышающийся спрос повсеместно начали открываться коммерческие конторы по трудоустройству. Однако гораздо больше на рубеже веков открывалось контор на общественных началах, кроме того, уже упомянутые мно­го­численные общества при учебных заведениях подыскивали работу выпускницам. Конторы по «приисканию мест» открывались и при всех женских курсах. Так, при высших московских курсах курсистки сами организовали Бюро труда, которое рекомендовало студенток «в качестве учительниц, гувернанток, конторщиц, корректорш и фармацевтов». Многие курсистки нуждались в работе, как отмечали общественницы: «треть наших слушательниц живет исключительно на свой заработок, треть получает грошовую поддержку (5, 10, 15 р.) и прирабатывает, и только треть не нуждается и может спокойно заниматься»[7]. Журналы для женщин постоянно помещали на своих страницах объявления о предложении и спросе на труд (например, «Журнал для гувернанток и бонн», выходивший с 1912 г.).

[c.560]

Всевозможные женские организации считали своей обязанностью помогать женщинам находить заработок по силам и по способностям. Сама жизнь вынуждала работающих женщин объединяться в профессиональные общества и организации взаимопомощи. Самая крупная в России женская организация — Русское взаимобла­готво­ри­тельное общество в С.-Петер­бур­ге организовало в 1896 г. «Бюро для приискания мест и занятий». В провинции, где найти работу было еще труднее, своим членам помогали Общества «взаимопомощи трудящихся женщин» или «слу­жащих интеллигентных женщин», крупнейшие из которых находились, помимо Москвы, в Киеве, Томске, Харькове[8]. В крупных городах признание нового положения женщин шло быстрее, чем в провинции, где традиционный взгляд на гендерные модели поведения оставался более устойчивым.

Достойную должность женщине получить было довольно трудно. С мест сообщали: «В Елисаветграде всего два-три учреждения, где работают женщи­ны, а ищущих места очень много. Годами добиваются службы с окладом в 20–25 руб. в месяц, на лучшие оклады приглашаются юноши, окончившие городское училище», ими легче управлять — можно прикрикнуть, вообще не стесняться[9]. От женщин часто требовался более высокий образо­вательный ценз, чем от мужчины. Этим, в частности, объясняется тот факт, что,

[c.561]

например, среди учителей-мужчин начальных школ общее среднее образование имели (в среднем по России) около 2%, среднее духовное образование — около 10%, образование ниже среднего — 50–70%. А среди учительниц общее среднее образование имели более 30%, духовное — 25–32%, ниже среднего — менее 30%. Любопытно, что такая статистика характерна как для столичных регионов, так и для провинции[10].

Для поступления в контору «мужчине порой было до­статочно быть обладателем хорошего почерка». Женщина, поступив на место в контору с 9–ти часовым рабочим днем, получала жалованье в 35–75 руб. в месяц, тогда как за ту же работу мужчина-конторщик получал 75–100 руб.[11]

Раньше всего женский труд начал применяться в профессии преподавателя. Преподавательницы составляли наиболее значительную прослойку среди образованных работающих женщин: гувернанток, бонн, домашних учительницы, учительниц сельских и городских, классных дам институтов и пансионов, руководительниц учебных заведений. Несмотря на очевидный факт, что далеко не каждая женщина имеет педагогические способности, долгие годы другого пути у большинства женщин практически не было.

Распространенной профессией среди педагогов вплоть до открытия женских гимназий и училищ во второй половине XIX в.

[c.562]

была профессия гувернантки. Для сирот и бесприданниц сызмальства было ясно, что им предстоит работать «в людях», учить чужих детей, и они готовились к этому. Став гувернанткой в юном возрасте, женщина порой продолжала работать до старости, не имея других возможностей заработать на хлеб. Непростым было положение гувернантки, если она обладала привлекательной наружностью, в чужом доме, где были мужчины — многие из них смотрели равно и на прислугу, и на гувернантку как на легкую добычу. Молодая девушка оставшаяся без покровительства, по­рой попадала в неприятные ситуации. Не случайно основной причиной создания самого раннего подобного «Филантропического общества попечительства гувернанток в России» (1866), возникшего в России, было провозглашено «сочувствие… тяжелому положению гувернанток, ищущих себе занятий, очень нередко вдали от родины, не имевших приюта в болезни и старости»[12].

Фактически все женское образование было ориентировано на прививание воспитанницам практических навыков преподавания. Предполагалось, что девочки, получив образование в женском институте или пансионе, вернутся домой и будут учить младших братьев или сестер, а впоследствии – своих собственных детей или же работать гувернантками. Уже с младших классов было заведено, чтобы отличные ученицы занимались с более слабыми, воспитанницы вместе готовили уроки, отвечали друг другу задания. Вместе с аттестатом выпускницы получали звание «домашней учительницы» или «домашней наставницы».

Первые женские Педагогические курсы открыло еще в 1863 г. Ведомство императрицы Марии (спустя 40 лет они были преобразованы в Педагогический институт), имевшие физико-математическое и слове­сно-историческое отделения, в некоторых институтах учреждались педагогические классы для выпускниц. Педагогика как наука пе­реживала период становления, и организация специализированного учебного заведения, готовившего профессиональных педагогов, име­ла важное значение. Там же, при Мариинском ведомстве, еще в 1846 г. впервые были открыты новаторские классы для подготовки учительниц гимнастики[13], а спустя полстолетия П.Ф. Лесгафт основал высшее женское учебное заведение — Курсы воспитательниц и руководительниц физического образования (преобразованы в 1917 г. в Институт физической культуры).

[c.563]

В 1870 г. в Москве была учреждена крупнейшая профессиональная организация педагогов — Общество воспитательниц и учительниц, открывшее  Дом призрения для престарелых педагогов, была создана также пенсионная касса[14]. В 1873 году обществом были основаны Педагогические курсы на 250 чел. Они получали небольшую субсидию от городской Думы, что позволяло москвичкам учиться бесплатно. Обучение было поставлено достаточно серьезно, и к 1913 г. уже около тысячи слушательниц могли посещать лекции почти по 50 предметам; курсисток готовили к университетскому экзамену [15]. Для практических занятий при курсах были открыты бесплатная начальная школа, детский сад, класс для дефективных детей и детский сад.

К началу Первой мировой войны высшее специальное педагогическое об­разо­вание можно было получить также и на Педагогических курсах Фребелевского общества Петербурга и Киева (здесь велась подготовка «детских садовниц», «руководительниц детских садов»), Педагогических курсах новых языков и музыки в Москве, в женских учительских семинариях разных городов. В 1901 г. выпускницы Высших женских курсов начали работать в старших классах женских гимназий, с 1906 г. добились права преподавать в младших классах мужских гимназий, а в 1911 г. — и в старших.

Среди учительниц сельских школ было немало епархиалок. Писательница Н. Берберова рассказы­вала о своих знакомых: «все семь дочерей сельского священника… твердо знали с самых ранних лет, что они пойдут в сельские учительницы, и это очень нравилось мне»[16]. Но их положение зачастую было просто бедственным. Они страдали от безденежья, от произвола местных властей, от тяжелых условий жизни в русской деревне: холода, отсутствия каких бы то ни было удобств, некультурного окружения: «столичному жителю невозможно и представить, какие иногда страшные, потрясающие драмы совершаюся в стенах народных училищ», — писал один из авторов. Ветхие избы с перекосившимися окнами, это — «училищные «здания», духовные приюты», иронизирует он далее: «Дети в полушубках и шубах, учительницы в валеных сапогах, в зимнем пальто. В потемках среди

[c.564]

стужи и метели она занимается с крестьянскими девочками и мальчиками», и за эту работу получает 12 руб. 50 коп. в месяц[17].

Жалованье учительниц было ничтожным. Самое высшее вознаграждение, которое они получали в Ярославской губернии — 300 руб. в год (учитель при этом мог дослужиться до 420). Во время неурожаев, таких частых в России, учителя оказывались, как и все сельское население, в тяжелейшем положении: продовольствие дорожало, а жалованье «учительского персонала было крайне скудным… получая жалованье еще меньше городских, они в то же время не имеют возможности заработать себе на стороне», зато у них было преимущество — крошечная пенсия[18].

В периодике встречается множество историй о том, как тяжело приходилось учительницам при столкновениях с местными властями. Некий станичный атаман, как рассказывалось в «Кубанских областных известиях», «настолько невзлюбил одну учительницу, что решился донять ее довольно оригинальным образом: прислал

[c.565]

к ней на постой взвод казаков, а когда те, наконец, уехали, приехал гробовщик, чтобы снять с учительницы мерку для гроба[19].

В художественной литературе со всей остротой была выражена боль положения сельских учительниц, их высокое предназначение и униженное положение. А.П. Чехов, по воспоминаниям Вас.И. Немиро­вича-Данченко, долго вынашивавший эту тему, написал пронзительный рассказ «На подводе», главной героиней которого является учительница Мария Васильевна. У нее «после занятий каждый день болит голова, после обеда жжет под сердцем. Нужно собирать с учени­ков деньги на дрова, на сторожа и отдавать их попечителю, и потом умолять его, этого сытого, наглого мужика, чтобы он, ради Бога, прислал дров. А ночью снятся экзамены, мужики, сугробы. И от такой жизни она постарела, огрубела, стала некрасивой, угловатой, неловкой, точно ее налили свинцом, и всего она боится, и в присутствии члена управы или попечителя школы она встает, не осмеливается сесть…

<…> В учительницы она пошла из нужды, не чувствуя никакого призвания; и никогда она не думала о призвании, о пользе просвещения, и всегда ей казалось, что самое главное в ее деле не ученики и не просвещение, а экзамены. И когда тут думать о призвании, о пользе просвещения? Учителя, небогатые врачи, фельдшера при громадном труде не имеют даже утешения думать, что они служат идее, народу, так как все время голова бывает набита мыслями о куске хлеба, о дровах, плохих дорогах, болезнях. Жизнь трудная, неинтересная, и выносили ее подолгу только молчаливые ломовые кони, вроде этой Марьи Васи­ль­евны; те же живые, нервные, впечатлительные, которые говорили о своем призвании, об идейном служении, скоро утомлялись и бросали дело»[20].

Городские учительницы находились в лучшем положении, чем сельские, однако и их положение не являлось завидным. В начале ХХ в. Государственная дума приняла решение об увеличении минимального жалованья учительницам до 30 руб. в месяц, что «вызвало благодарность и радость», которые оказались преждевременными: в результате различных вычетов получалось, что даже долго прослужившие учительницы получали на руки всего 24 руб., «а 20% из нищенского жалованья идет на вычет. Вот если бы такой процент

[c.566]

вычитать из министерских окладов? Это имело бы больший смысл, чем у нищего отрезать кусок насущного хлеба»[21].

«Запрету на профессию» подлежали замужние женщины: местные власти нередко принимали решение об увольнении учительниц, вы­ходивших замуж. Так, петербургская Городская дума по рекомендации комиссии по народному образованию постановила не допускать к работе в школы на должность учительниц замужних женщин и ввести запрет вступать в брак для тех, кто уже эти должности исполняет. Вышедшая замуж учительница тут же увольнялась. Той же политики придерживались и церковные власти. Так, Балашовское отделение епархиального совета разослало замужним учительницам извещение, что они увольняются[22]. Городская дума Егорьевска Рязанской губернии постановила увольнять учительниц городских школ в случае выхода замуж, «чтобы нравственность девочек не портилась; беременные женщины раздражительны, злы»; чердынский инспектор народных училищ, допуская замужних учительниц к преподаванию, грозил немедленным увольнением тем, у которых детей «более предписанной нормы» — более двух[23].

В провинции женщинам приходилось особенно трудно — здесь объективно было меньше рабочих мест, а общественное мнение гораздо более инертно. Если в столице феминизация педагогического состава зашла далеко — к концу XIX в. на 5 тыс. мужчин приходилось 6,5 тыс. женщин, то, например, в Рязанской губ. на 1,4 тыс. мужчин женщин приходилось почти вдвое меньше[24]. (При подсчете учитывались только те, для кого этот род занятий был основным источником существования, и это сильно сокращает реальную цифру преподавательниц, ведь многие из них давали частные уроки).

Профессиональные организации педагогов учреждали кассы взаимопомощи, открывали конторы по трудоустройству, подыскивали жилье, устраивали на учение детей своих членов[25]. Среди крупнейших организаций, действовавших на рубеже веков, помимо упомянутого Общества воспитательниц и учительниц, были Казанское общество взаимного вспомоществования

[c.567]

учителям и учительницам (1890), Петербургское педагогическое общество взаимной помощи (1893), Общество вспомоществования учительницам (1901), др.

Специальное актерское профессиональное образование женщины получали издавна в театральных учи­лищах Петербурга и Москвы, подчиненных Министерству императорского двора. Эти училища имели балетные и драматическое отделения, куда принимались на казенное обеспечение дети с 9 до 11 лет. Общие предметы преподавались наравне с обычными школами. Эти училища почти в неизменном виде существовали вплоть до 1917 г. Привычной фигурой в обеих столицах стала ученица консервато­рии. Фельетонист, рисуя современные городские типы, писал: «Кон­серваторка. Быстро идет по улице с папкою Musique в руках»[26]. При консерваториях открывались и драматические курсы.

На рубеже веков стремление женщин на сцену приняло буквально массовый характер. Ответом на это движение было открытие многочисленных курсов, нередко очень низкого уровня. Автор заметки с говорящим названием «Бабочки, летящие на огонь (Театральные курсы и сцена)»[27], называл скороспелые театральные курсы «лавочками», рожденными повышенным спросом, где обучение стоит дорого, а качество его крайне низко. Многие актеры, музыканты и певцы давали частные уроки.

В поисках и работы, и нового пути девушки, часто независимо от наличия у них актерских способностей, пытались стать актрисами: «…пошло массовое движение, прямо поражающее своей громадностью, — на сцену… тяготилась ли девушка семейной атмосферой, разрывала ли женщина с мужем — что было делать? куда деваться? На сцену!», и не удивительно, что «многие из них свою жажду вырваться и стать на собственные ноги, свой голод по деятельности принимали за призвание», и это приводило к разочарованиям, «полной нервной непригодности, часто нравственной гибели, а часто и самоубийству»[28]. Привлеченные романтикой профессии, устремляясь на сцену, они проживали тяжелую, драматическую жизнь, подобно Нине Заречной из пьесы А.П. Чехова «Чайка».

«Приличное общество» во многом сохраняло традиционное отношение к артистической деятельности. Отец героини повести тех лет «часами читал нотацию о том, что умная, интеллигентная

[c.568]

девушка из хорошей чиновной семьи не имеет права позорить свой род такой профессией»[29].

Напротив, профессия медицинской сестры, фельдшерицы или акушерки считалась вполне обыкновенной для женщины — и дворянки, и крестьянки: «Подобно многим моим сверстницам, в годы Первой мировой войны я работала сестрой в одном из университетских лазаретов на Никитской улице»[30], — вспоминала мемуаристка.

Учрежденное еще в 1867 г. Российское общество попечения о больных и раненых было преобразовано в 1879 г. в Российское общество Красного Креста, имевшее отделения в разных губерниях. Чтобы получить квалификацию «крестовой сестры», следовало пройти обучение по особой программе, сдать экзамены и пройти практику[31]. К 1 января 1914 г. в России насчитывалось всего 49 общин сестер милосердия, в которых состояло более тысячи дипломированных сестер, 744 испытуемых и 1261 сестра значилась «в запасе»[32]. Условия жизни и работы сестер милосердия и в тылу, а тем более на фронтах, были крайне тяжелыми, немалое их число лишалось здоровья. Сестрам милосердия полагалась пенсия по выслуге лет. Квалифицированные сестры милосердия практически не исполь­­зовались в государственных лечебных учреждениях: заменять медсестрами сиделок обходилось слишком дорого, а местные бюджеты были слишком скудны. Содержание одной квалифицированной сестры стоило в три раза дороже, чем сиделки, ку­харки и прачки при больнице вместе взятых[33].

Общество безусловно при­ветствовало женщину-медсестру: сиделка, выхаживающая больного, — образ, отвечающий традиционным представлениям о женском милосердии. И, напротив, женщина-врач — образ совсем иной: доктор это авторитет, личность в медицинской сфере доминирующая, он повелевает, ему безоговорочно подчиняются. В этой роли об­щество в целом женщину не приветствовало. Еще Ветхий завет провозглашал: лишь женщина может быть кормилицей, и только мужчина — врачом. Крайняя традиционность взглядов в отношении женщин-врачей была характерна не только для российского общества.

[c.569]

Главным поборником высшего медицинского образования для женщин явилось Военное министерство, руководимое практическими соображениями. Еще в 1872 г. оно допустило женщин к занятиям в Военно-медицинской академии, где были созданы Женские врачебные курсы: армия нуждалась во врачах и квалифицированных сестрах. Показательно, что даже Военный совет Кубанского казачьего войска учредил особые стипендии для подготовки будущих врачей-казачек при Женском медицинском институте в Петербурге[34] (а, как известно, казачество особенно долго сохраняло свой традиционный уклад).

В 1895 г. было утверждено Положение о Женском медицинском институте в Петербурге (подчиненном Министерству народного просвещения), где девушки получали образование, «преимущественно приспособленное к лечению женских и детских болезней и акушерской деятельности». Полученный здесь диплом предоставлял довольно широкие права — вести частную практику, занимать должности врачей при женских учебных заведениях, женских и детских больницах, и т.п., заведовать земскими медицинскими участками и сельскими больницами, а в городах — женскими и детскими больницами и отделениями при общих больницах, выступать в качестве помощников судебного врача при судебном медицинском освидетельствовании женщин и

[c.570]

детей. В 1898 г. женщины получили право на государственную службу (без чинопроизводства и награждения орденами), а с 1900 г. женщины-врачи смогли открывать свои собственные кабинеты. Так, шаг за шагом, женщины отвоевывали свои позиции в профессии.

В 1908 г. общее число врачей в Российской империи составляло более 24 тыс. человек, из них женщин было менее 6% — всего около полутора тысяч[35]. Однако число их росло — ежегодно в России получали диплом врача в среднем 800 женщин, а на земской службе их насчитывалось уже 20%[36].

Женщинам-врачам приходилось на каждом шагу доказывать свои права на врачебную практику. М.И. Покровская вспоминала о своем профессиональном дебюте в губернском городе: ее начальник-врач постоянно подчеркивал свое низкое мнение о женщинах, утверждая, что «у женщины мозг легковесный, потому к науке неспособный», а «порядочный фельдшер может лечить лучше, нежели самая ученая женщина-врач». И даже образованные горожане, на словах сочувствовавшие женской эмансипации, с недоверием относились к способностям женщин врачевать[37].

Уже в 1911 г. журналистка утверждала, что женщины-врачи лишь теоретически «равны с мужчинами, но практически — еще нет». Коллеги-муж­чины нередко препятствовали женщинам занять желательные для них места: «до сих пор женщины-врачи не назначаются главными врачами больниц. До сих пор ни одна женщина не попала в число городских санитарных врачей Петербурга, потому что в силу господствующих традиций и желания коллегии санитарных врачей на эти места назначаются только мужчины. Еще недавно в петербургской Мариинской больнице врачи единодушно решили не допускать в нее женщин-врачей в качестве ординаторов»[38]. При этом работа женщин-врачей получала самые высокие похвалы за добросовестность, энтузиазм и готовность учиться.

И все-таки общественная деятельность женщин в области медицины проявлялась столь же ярко, как и в области образования. В столицах и провинции создавались разнообразные комитеты, кружки и общества — «копееч­ных сборов» в пользу больниц, «попечения о родильницах», «боль­ных и раненых во­инах», «убежищ для выздоравливающих детей женского пола» при местных отделениях

[c.571]

Красного креста и т.п. Закономерно, что работа этих женских организаций особенно активизировалась во время военных действий: русско-турец­кой, русско-японской и Первой мировой войн.

Возникали разнообразные организации по оказанию помощи женщинам-медикам: Об­щество для устройства убежища лицам женского медицинского звания Российской империи (1899), Взаимной помощи повивальных бабок в С.-Петербурге (1899), Взаимной помощи женщин-врачей (конец XIX в.), общества женщин-врачей в разных городах и др.

Традиционная сфера женского труда — швейное искусство. Однако в глазах образованного общества профессиональная работа швеи, портнихи находилась на нижней ступени иерархической лестницы профессий. Все меньше семей могло себе позволить собственных мастеров, в том числе и в портновском искусстве, как это было некогда принято в помещичьих и богатых городских семьях. Все больше портных работало «на свободном найме». Идя навстречу растущему спросу, девочек из бедных семей обучали швейному искусству в различных приютах и школах благотворительных обществ, Домах Трудолюбия и т.п. Наиболее способных готовили быть учительницами рукоделия.

Одной из энтузиасток профессионального портновского обучения девочек была В.Я. Лепешкина, основавшая в 1887 г. в Москве на Пятницкой улице женское училище, названное в честь ее дочери, умершей в юном возрасте[39]. Целью купчихи-основательницы было «доставить дальнейшее образование и воспитание девочкам», окончившим элементарную школу, «подготовить их к трудовой жизни». Обучение было платным, но девочки из самых бедных семей от платы освобождались. Были организованы машинно-вя­заль­ное и портновское отделения, классы изящных рукоделий, открыты курсы для подготовки учительниц рукоделия. На выпускные экзамены непременно приглашались представители городской Ремесленной управы, чтобы выпускницы получали официальное свидетельство на звание мастериц с правом открытия собственных мастерских. Важной чертой преподавания в училище было воспитание хороших манер, девочек водили в театры, музеи, Зоологический сад.

Русские женщины из образованного слоя, стремившиеся к материальной независимости, не считали подобную работу приемлемой для себя. Кройка, шитье и вышиванье преимущественно

[c.572]

рассматривались как занятие патриархальной женщины. Это занятие действительно часто помогало женщинам наладить свою жизнь. Так, сестры из старинного разорившегося дворянского рода в кухне, поближе к русской печи держали песцов, с которых «обирали пух, чистили его, отдавали прясть, а сами вязали платки, косынки и целые шали на продажу… Цены стояли на это вязанье хорошие». Эти «милые зверьки» позволяли старым дамам заработать «на лишнюю чашку чаю, на платье и теплые чулки, на маленький подарочек внучке»[40].

Профессия портнихи оказывалась в сфере внимания «передовых» людей не случайно — именно на основе портновских мастерских они, по идее Чернышевского, пытались организовывать мастерские в социалистическом духе. Но и тогда эмансипированные женщины, как правило, пытались быть организаторами, сторонясь реального участия в практической работе, и «идеологические» мастерские скоро прекращали свое существование. Сре­ди таких организаторов была Н.В. Стасова и ее коллеги-об­ще­ствен­ни­цы, о которых писали, что «их деятельность посвящена возвышению русской женщины». Стремясь помогать «работницам-труже­ницам», они учредили швейные мастерские. Однако, как свидетельствовал впоследствии брат Стасовой, знаменитый критик, «мастерская для детского белья и платья… приносила обществу только убыток, хотя работы было много», ведь «чтобы давать женщинам эту работу, опять пришлось самим членам, отдавая туда платье и белье, довольствоваться плохим и безвкусным исполнением заказов… Между женщинами… не оказалось ни одной, годной для этой цели»[41]. Работа эта оказалась слишком тяжелой для благотворительниц: «что за хлопотливое дело! Надо каждую работницу записать, взять ее паспорт, а то, пожалуй, и работа пропадет», а еще надо каждую наделить ее частью работы: дать материал, при этом рассчитать, сколько надо всяких припасов, все записать в книгу, прикинуть, сколько выйдет вещей и, кроме того, еженедельно сдавать казну. «Как быть, как дейстовать?.. Надо было бы приступить к этому делу, хорошо обдумавши», — заключает автор. Дамы-бла­готворительницы скоро обнаружили, что руководство швейной мастерской — это тяжкий труд, который не даст быстрого результата. На самом деле они считали себя выше этой практической деятельности.

Однако постепенно отношение к швейному искусству начинало меняться. Редакция журнала «Женский труд» в первом номере

[c.573]

шутливо оправдывалась: «Как! В наше время, когда женщина поднимается на ноги, приобретает законные, неотъемлемо ей принадлежащие права на общественную деятельность… издавать специально для женщин журнал рукоделий, вышивок, белья, коафюр и т.п.!..». Журнал ставил перед собой задачу «служить по мере сил тем скромным, но достойным всякого уважения женщинам, которые среди семейных забот находят время трудиться с иглою в руках над изготовлением для своих детей, братьев, сестер необходимых предметов обихода и одеяния»[42]. Но этому изданию не была суждена долгая жизнь, и спустя почти 20 лет редакция уже другого издания сетовала, что из 8 существующих женских журналов все «посвящены исключительно только женщинам, занимающимся самостоятельным трудом, они обращают внимание только на женщин — общественных деятельниц и совершенно игнорируют нужды женщины-хозяйки, жен­щины, посвятившей свою жизнь незаметному, но страшно важному делу охранения и воспитания семьи»[43]. (Ведь действительно, в отличие от других стран, в России периодическая печать, обращенная к женщинам, по преимуществу носила общественно-политический характер.)

Обычные, «непередовые» женщины, довольствовавшиеся скром­­ным семей­ным бюджетом, должны были рассчитывать на свои силы. Купеческая вдова М.О. Мамонтова, оставшись без средств с двумя малышами на ру­ках, сумела наладить собственное дело. Отправившись в Париж, она «научилась кро­ить, шить платья и белье. Вернувшись в Москву, поехала с визитами к прежним знакомым с просьбой поддержать ее заказами», и со временем стало считаться шиком иметь приданое «от Маргариты Оттовны»: «редко можно было видеть такое всеобщее уважение, как это было по отношению к этой женщине, работавшей с невероятной энергией»[44].

Все профессии портновского искусства: закрой­щица, швея, вышивальщица, кружевница, шляпница, мастерица по аксессуарам, художница-модельер, «женщина-манекен», — долгое время были вне внимания женщин образованного сословия, стремившихся к совсем другим профессиям. Но в последние десятилетия XIX в. мы видим уже исключения. Эпоха безоглядного нигилизма осталась позади — в России появлялись женщины-художницы, творчество которых разворачивалось в области портновского искусства. Ярким примером может служить жизнь Н.П. Ламановой, дворянки по

[c.574]

происхождению. Ее отец разорился, и после окончания гимназии девушке следовало позаботиться о заработке, тем более, что нужно было помогать трем младшим сестрам. Закончив школу кройки, девушка начала работать закройщицей, а в 1885 г. открыла собственную мастерскую. Уже будучи не новичком, Ламанова, подобно М.О. Мамонтовой, уехала учиться в Париж. С 1901 г. она в течение 40 лет проработала в Художественном театре. Ламанова относилась к категории людей, которые выбирали себе профессию, будучи вынужденными зарабатывать на хлеб. Но поскольку она была одаренным человеком, то смогла сочетать суровую необходимость и стремление реализовать свой талант. Ламанова первой в России превратила занятие модистки в новую профессию, придала ей новый смысл, став модельером, творцом облика современной женщины.

В Москве «дамскую мастерскую» открыли учащиеся Высших женских курсов, нуждавшиеся в дополнительном заработке. В женском журнале этот случай преподносился как курьезный, но вместе с тем положительный пример: «Курсистка… и вдруг портниха… фи… Но жить-то ведь нужно, и нужно учиться, а денег нет», при этом у девушек работы достаточно, и работают они много, тщательно и до­б­ро­со­вестно, зарабатывая в месяц все вместе «рублей полтораста»[45]. Подобые примеры показывают, как трудно вырабатывалось в обществе уважительное отношение к «неинтеллектуальному» труду.

Показательно, насколько именно русские женщины раскрылись в сфере моды, оказавшись за границей, в других условиях, где общественная симпатия была всецело на стороне красоты. Русские модели, дизайнеры одежды, портнихи и закройщицы — незаурядное явление европейской жизни 20-х годов ХХ в.[46] Хороший вкус, умение кроить, чувство стиля помогли многим эмигранткам из высших сословий в эмиграции создать собственное дело или работать по найму в модных домах.

К концу XIX в. актуальной становится подготовка женщин к работе в области торговли. В 1896 г. согласно Положению о коммерческому образованию, Министерство финансов открыло в конце XIX в. восемь учебных заведений, где могли учиться женщины (коммерческие курсы и училища бухгалтерии и счетоводства). К 1905 г. в ведомстве насчитывалось 34 женских коммерческих учебных заведений (и них 14 коммерческих училищ, 10 торговых школ, 10 коммерческих и бухгалтерских курсов). Кроме того, в Москве действовали Общественные женские

[c.575]

коммерческие курсы Иванцевой, а в Петербурге – Женское коммерческое училище при «Доме А. Демидова». В 1907 г. на основе двух средних коммерческих училищ — мужского и женского — был учрежден Коммерческий институт (ныне Академия им. Г.В. Плеханова)[47], где наряду с мужчинами учились и женщины. Коммерческий институт был также открыт в Киеве.

Особое внимание в конце XIX в. привлекала отрасль, считавшаяся для России исключительно важной: сельское хозяйство. В рамках традиционного общества женщины многократно доказывали свое умение хозяйствовать, «справляться с землей». Теперь же они принялись за дело профессионально. Русская деревня испытывала громадную нужду в специалистах, и немало женщин, имевших землю, жаждали учиться[48]. Как правило, сельскохозяйственные школы открывались при имениях, где обучение шло практически. По преимуществу «женскими» отраслями считались молочное хозяйство, птицеводство, огородничество и садоводство. Еще в 1871 г. Н.В. Верещагин открыл знаменитую в свое время Едимоновскую школу по молочному делу. Здесь обучали скотоводству, масло- и сыроделию. Обучение было бесплатным, учащиеся платили лишь за жилье. За 30 лет школу окончило 360 учениц, из них более 100 «мастериц и маслоделок», работавших «в частных и казенных имениях и фермах», или ведших собственное молочное хозяйство. В 1889 г. баронесса А.И. Будберг организовала в своем имении Женскую школу домоводства и сельского хозяйства. Из окончивших курс 103 женщин 83 работало по специальности. Государство оказывало небольшую материальную помощь обеим школам. Затем в имении Н.Н. Неплюева была открыта Преображенская сель­скохозяйственная

[c.576]

школа, в имении М.Н. Гриневой-Мариуца — Зозулинская школа сельского хозяйства и домоводства, пользовавшиеся большой популярностью.

В связи с введением в сельской школе элементарного профессионального обучения преподавание предметов сельскохозяйственного цикла возлагалось не на специалистов, а на сельских учителей. Поэтому для них открывались многочисленные крат­ко­срочные сельскохозяйственные курсы по садоводству, огородничеству, пчеловодству. Курсы могли посещать не только учителя, но и женщины со средним образованием. Проводились практические занятия, устраивались экскурсии. Всего с 1888 по 1896 г. было устроено более 200 курсов[49]. Летом в 1902–1903 г. краткосрочные курсы действовали при Мариинском земледельческом училище[50], классы с 3-месячным курсом были открыты Обществом содействия деятельности женщин по садоводству и огородничеству (1902), инициатива создания которого принадлежала кн. М.А. Урусовой – члену Международного женского Союза садоводства Англии. Поддерживая женское предпринимательство, общество открыло склад в Петербурге, куда принимались продукты для переработки, сюда же поступали заказы на сельскохозяйственную продукцию. Склад выписывал семена, растения, инструменты, лучшие образцы которых выставлялись для знакомства с ними предпринемателей[51].

В 1900 г. в Москве при Сельскохозяйственном институте в Петровско-Разумовском (позже Академия им. К.А. Тимирязева) были открыты женские сельскохозяйственные курсы. Возраст поступивших колебался от 17 до 54 лет — сюда поступало немало зрелых женщин, уже имевших навык работы и твердо знавших, зачем они сюда пришли. Практический характер обучения объяснял тот факт, что предпочтение при приеме оказывалось имевшим свою землю. Здесь преподавались лесовод­ство, садоводство, шелководство, метеорология, ботаника, органическая и неорганическая химия, ботаника, физиология растений и животных, «естественная история пчелы» и курс сельскохозяйственной администрации (впервые в России)[52]. В 1901–1902 гг. Высшие сельскохозяйственные курсы для лиц обоего пола открылись в Киеве и Харькове.

[c.577]

В 1897 г. в Министерстве земледелия и государственных иму­ществ вопрос женского сельскохозяйственного образования по­­лу­чил свое дальнейшее развитие. Был составлен «Свод мнений разных лиц и учреждений по вопросу об организации женского сельскохозяйственного образования», утверждено Общество содействия женскому сельскохозяйственному образованию во главе с проф. И.А. Стебутом (1899). По инициативе ученого были основаны на средства Общества и Министерства земледелия 2-летние Женские высшие Сельскохозяйственные курсы для девушек, имеющих среднее образование (1904)[53]. Окончившие курс получали право держать экзамены на звание агронома[54].

Перед революцией в России действовали также Голицынские высшие женские сельскохозяйственные курсы в Москве (1908)[55], Высшие женские сельскохозяйственные курсы Донского сельскохозяйственного общества (1916) в Новочеркасске, Киеве, Харькове, Саратове, в С.-Петербурге при Ботаническом саде — Сельскохозяйственные курсы под руководством А.А. Фишера фон Вальдгейма.

Женщины осваивали также профессии сферы искусств. С середины XIX века стали открываться художественные школы, училища, мастерские и классы, доступные для женщин. Многие из них основывались самими женщинами. В 1869 г., например, Художественное училище в Харькове основала художница, «почетный вольный общник» Академии художеств в Петербурге М.Д. Раевская-Иванова. Частное училище, выпустившее за 30 лет почти 900 учеников, процветало, а в 1896 г. было передано в ведение городского управления[56]. С 1873 г. женщины были допущены к совместным занятиям с мужчинами в Академии художеств[57], хотя впервые золотая медаль Академии была вручена женщине еще в 1854 г. Это была С.В. Сухово-Кобылина, посещавшая класс пейзажной живописи. В Москве в Училище живописи, ваяния и зодчества училась Н.С. Гончарова, в Художественно-промышленном — В.Ф. Степанова, О.В. Розанова[58], многие девушки брали уроки в мастерских художников.

[c.578]

В начале ХХ в. художницы ощущали себя полноправными членами творческого сообщества.

Женская проза и поэзия стали полноправными участниками литературного процесса[59]. Без женщин — переводчиц, корректорш, обозревателей, фельетонисток — была немыслима работа многих журналов и газет. По весьма неполным данным, в начале ХХ в. около 30 женщин являлось редакторами и издательницами[60].

К началу Первой мировой войны женщинам был доступен широчайший спектр профессий, в том числе наисовременнейших. Журналистка с гордостью подчеркивала: столичный женский Политех­нический институт, 1-й выпуск которого состоялся в 1911 г., — «единственный на земном шаре»[61] (он недолго оставался единственным — вскоре Политехнический женский институт открыли и в Москве, а в 1917 г. и в Харькове). На «политехе» существовало 4 факультета (инженерный, архитектурный, электротехнический и химический), выпускницы его получали звание инженера. Но даже студентки на летних вакациях получали «прекрасную платную работу», они были востребованы «на железной дороге, на заводах, на постройках, на электрических станциях»[62]. Архитектурные и строительные специальности девушки получали на Архитектурных женских курсах Багаевой (Петербург), Приорова (Москва), Строительных курсах (Москва)[63].

Борьба женщин за право на полноценное высшее образование увенчалось определенным успехом. В 1911 г. был принят за­кон, согласно которому выпускницы Высших курсов, программы ко­торых признавались «равными университетским», допускались к экзаменам в комиссиях «для лиц мужского пола». Закон фактически

ДАЛЬШЕ

_________________

[1] Безобразова М.В. Розовое и черное из моей жизни. М., 2009. С. 369.

[2] Волконский С.М. Мои воспоминания. М., 1991. Т. 2. С. 190.

[3] См., например: Дьяконова Е. История русской женщины. М., 2004. С. 57.

[4] Брешко-Брешковская Е. Скрытые корни русской революции. М., 2006. С. 20.

[5] См.: Будничная история // Женский вестник. 1905. № 6. С. 198–199; Хроника // Женский вестник. 1905. № 9. С. 283, и т.д. Подобная же ситуация описана в романе Ф.М. Достоевского «Подросток».

[6] Хроника городской жизни в России // Городское дело. 1910. № 2. С. 116–117.

[7] Женское дело. 1910. № 33–34. С. 21.

[8] Женское дело. 1899. № 4. С. 210.

[9] Женский труд // Женский вестник. 1905. № 6. С. 181.

[10] Однодневная перепись начальных школ в империи, произведенная 18/I 1911 г. СПб., 1913. Вып. 1. С. 19; вып. 2. С. 20; вып. 3. С. 16.

[11] Новый журнал для хозяек. 1917. № 1. С. 4.

[12] См.: Устав Общества попечительства о воспитательницах и учительницах в России. СПб., 1867.

[13] Селезнев И. 50-летие IV Отделения Собственной Е.И.В. Канце­лярии. Хро­ника Ведомства учреждений императрицы Марии. 1828-1878. СПб., 1879. С. 157.

[14] Краткая записка о развитии и деятельности Московского общества воспитательниц и учительниц за первые 25 лет его существования (1870-1895). М., 1895.

[15] Сорокалетний юбилей женской инициативы // Женский вестник. 1912. № 4. С. 101–102.

[16] Берберова Н. Курсив мой. Автобиография. М., 1996. С. 43.

[17] Женское дело. 1899. № 4. С. 112.

[18] Женский труд // Женский вестник. 1905. № 6. С. 181; Из быта сельских учи­тельниц // Женское образование. 1878. № 8. С. 529.

[19] См.: Русские отголоски // Женское дело. 1899. № 3. С. 84; Положение сельских учителей // Образование. 1899. № 1–3, и др.

[20] Чехов А.П. На подводе // Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 9. Рассказы. Повести. 1894–1897. М., 1977. Этой же теме посвящен рассказ Н. Тэффи «Сельская учительница» (см.: Тэффи Н. Ностальгия. Рассказы. Воспоминания. Л., 1989. С. 75–79).

[21] Женское дело. 1899. № 11. С. 97.

[22] Журнал для народного учителя. 1912. № 12. С. 33.

[23] Женское дело. 1911. № 9. С. 24, 29; др.

[24] См.: Общий свод по империи результатов раработки даны Первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 г. Т. 1. СПб., 1905. См. также: Щепкина Е. Женское население Петербурга // Образо­ва­ние. 1892. № 5–6. С. 224–227.

[25] См., например: Устав Общества попечения о детях народных учителей и учительниц. М., 1913. Устав утв. 18 июня 1902 г.

[26] Петербургские силуэты // Петербургская жизнь. 1893. № 41. С. 401.

[27] Журнал для женщин. 1914. № 10. С. 7.

[28] Щепкина-Куперник Т.Л. Труждающиеся и обремененные. М., 1903. С. 306–307.

[29] Гарин С. Папаша // Журнал для женщин. 1914. № 5. С. 3.

[30] Никитина В.Р. Дом окнами на закат. Воспоминания. М., 1996. С. 44.

[31] Подробнее см.: Козловцева Е.Н. Московские общины сестер милосердия в XIX — начале ХХ в. М., 2010.

[32] Женщины-крестоносицы // Мир женщины. 1914. № 15. С. 3.

[33] Тевлина В.В. Социальная работа в России в конце XIX — начале ХХ в. // Во­про­сы истории. 2002. № 1. С. 118.

[34] Новый мир. 1899. № 2. С. 12.

[35] Женский вестник. 1909. № 7–8. С. 160.

[36] Женщины-врачи в России // Женская жизнь. 1915. № 8. С. 6.

[37] Покровская М.И. Как я была городским врачом для бедных. СПб., 1903.

[38] Иванова. Адвокатки // Женский вестник. 1911. № 12. С. 274.

[39] Исторический очерк к 25-летию городского женского про­фес­сио­наль­ного учи­ли­ща им. В. Лепешкиной. М., 1912.

[40] П.Д. Боборыкин. Китай-город // Боборыкин П.Д. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2. М., 1993. С. 180.

[41] Стасов В.В. Надежда Васильевна Стасова. Воспоминания и очерки. СПб., 1899. С. 68–69, 72.

[42] Женский труд. 1880. № 1.

[43] Журнал для хозяек. 1912. № 1. С. 1.

[44] Зилоти В. В доме Третьякова. М., 1998. С. 40.

[45] Курсистки-портнихи // Журнал для женщин. 1914. № 6. С. 7.

[46] См.: Васильев А. Красота в изгнании. М., 2000.

[47] См.: Бурышкин П.А. Москва купеческая. М., 1990. С. 93

[48] См.: Клинген И.Н. Роль женщины, как образованной сельской хозяйки в обнов­лении русской деревни. Доклад Об-ву содействия женскому сельскохоз. образованию 20 ноября 1903 г. СПб., 1903.

[49] Женское дело. 1899. № 1. С. 73, 83.

[50] Сб. статей по вопросам женского сельскохозяйственного образо­ва­ния. СПб., 1905. С. 10.

[51] Урусова М.А., кн. Женское общество садоводства. М., 1902.

[52] Женские сельскохозяйственные курсы // Журнал для всех. 1900. № 8. С. 977–980.

[53] См.: Иванов А.Е. Указ. соч.

[54] Женский вестник. 1905. № 3. С. 95.

[55] В 1914 г. сюда было подано более 700 прошений на 200 мест (См.: Мир женщины. 1914. № 15. С. 31).

[56] Юбилейный справочник имп. Академии художеств. 1764–1914 гг. Сост. С.Н. Кондаков. СПб., 1914. С. 238.

[57] См.: Сборник постановлений Совета имп. Академии художеств по художественной и учебной части. С 1859 по 1890 г. СПб., 1890. С. 181.

[58] См.: Трегулова З.И., Турчин В.С., Якимович А.К. Амазонки авангарда. М., 2004.

[59] Подр. см.: Женский вызов: русские писательницы XIX — начала ХХ в. Сб. ст. Тверь, 2006.

[60] Женщина. (Женщина-гражданка). 1907. № 3. С. 6.

[61] Женская жизнь. 1916. № 2. С. 8.

[62] См.: Женский вестник. 1911. № 5. С. 135; Женское дело. 1911. № 7–8. С. 21.

[63] См.: Все высшие женские учебные заведения России. Необходимый справоч­­ник для женщин, стремящихся к высшему образованию. М., 1916. Подробные справочники по женскому образованию выходили регулярно, что отражало быстрые перемены в этой области. Появлялись новые учебные заведения в разных районах страны, и информация о них все время обновлялась. Здесь публиковали данные о количестве мест, сроках поступления, уровне необходимой подготовки, плате и проч. (см.: Новый сборник полных правил и программ для поступающих в женские уч. зав. на 1888–1889 уч. г. Сост. Д.К. Влахопулов. М., 1888; Справочник по среднему образованию. Ч. II. Программы и правила общеобразовательных средних женских учебных заведений. Сост. Д. Марголин. СПб.; Киев, 1912, мн. др.).

Advertisements