Очерки русской культуры: Женщина в семье и обществе-4

Хорошилова Л.Б., Пономарева В.В. Женщина в семье и обществе // Очерки русской культуры. Конец XIX- начало XX вв, серия Власть. Общество. Культура, место издания Издательство МГУ Москва, 2011, том 2, с. 518-604.

начало: Семья (1); Образование и общественная деятельность (2), часть 3

[c.579]

означал признание юридического равноправия Высших женских курсов с другими высшими учебными заведениями. Новые высшие учебные заведения, открывавшиеся по общественной инициативе, уже не мыслились без женщин-слушательниц: таковы Психоневрологический институт (Санкт-Петербург, основан В.М. Бехтеревым в 1907 г.), Университет Шанявского (Москва, основан А.Л. Шанявским в 1908 г.)[60]

В конце 1912 — начале 1913 г. в Петебурге проходил Всероссийский съезд по женскому образованию, созванный Российской лигой равноправия женщин. На съезде обсуждались вопросы женского образования — низшего, среднего, высшего, а также совместного обучения в высших учебных заведениях.

Во второй половине XIX в. женщины, помимо «традиционных» профессий, проявляют себя в сферах, прежде совершенно для них закрытых — они становятся служащими, занимая места в государственном аппарате. Уже в 1860 г. женщины-служащие появились

[c.580]

на телеграфе, с 1864 г. их стали принимать на службу в Министерство юстиции, с 1869 г. — в Министерство путей сообщения и Государственного конт­роля[61], в 1870-х женщины стали служить на таможне, в статистических комитетах, учреждениях Министерства внутренних дел и Министерст­ва земледелия, в 1880-е и 1890-е гг. — в Министерстве финансов, Морском, Императорского двора, Торговли и промыш­лен­ности, в кан­целярии Сената и Государственного совета[62] (хотя, как правило, формально в эти ведомства они были допущены позже).

Архаически звучало правительственное постановление 1871 г., которое, помимо педагогической и медицинской деятельности, ограничивало круг казенных вакансий, на которые допускались женщины, «сигналистами и телеграфистами», а также службой в женских заведениях Ведомства императрицы Марии «по счетной части»[63]. В то же время предписывалось, что «на канцелярские и другие должности во всех правительственных и общественных учреждениях, где места предоставляются по назначению начальства и по выборам, воспрещается прием женщин даже и по найму». Но на деле Указ применялся или не применялся согласно личному усмотрению начальства на местах. Женщины-служащие на различных должностях государственных учреждений были просто необходимы, и принятия их на службу или увеличения числа работающих женщин было не избежать. Лучшим фактическим доказательством признания со стороны властей уместности и стабильности женской государственной службы стало введение юридической нормы: Положение 1899 г. предписывало предавать суду лиц женского пола за преступления и проступки по службе.

Однако работа женщин ограничивалась различными условиями. Согласно Правилам 1904 г., на службу брали женщин, достигших 18 лет, окончивших не менее 4 классов гимназий, епархиальных училищ или других соотвествующих учебных заведений. Женщины зачислялись на службу по «вольному найму», что подразумевало лишь получение жалованья, но по низшей ставке, без пенсии и повышения по службе. Однако после трех лет успешной службы сотрудница могла быть зачислена на

[c.581]

государственную службу со всеми привилегиями. Определенное преимущество давало знание иностранных языков: служащая, владевшая французским и немецким языками, могла быть сразу принята на государственную службу чиновником 5-го разряда, что теоретически давало право быть назначенной даже начальником почтового отделения. Были и более частные условия: например, телефонистки мо­гли выходить замуж только за телеграфных чиновников «с целью сохранения телеграфной тайны».

Модернизация России требовала рабочих рук, быстрой и точной, разнообразной работы. В рома­не Н.Г. Гарина-Михайловского «Инженеры» нарисована яркая ка­р­­тина кипучей деятельности тысяч людей: строится современная дорога, тут же протягивают линию телеграфа, работает в своей конторе телеграфистка — «и нет ей смены»: она «ночью и днем должна была принимать телеграммы»: запрашиваются новые данные, сообщают о подвозе материалов, присылают приказы и требуют отчетов[64].

В 1907 г., согласно отчету почтово-телеграфного ведомства, в его учреждениях работало около 56 тыс. человек, из них более 44 тыс. составляли женщины. К 1915 г. на московском телеграфе среди служащих чиновников женщин было 60%[65].

Востребован был труд женщин и в конторах российских железных дорог[66]. К 1905 г. число женщин-служащих на казенных железных дорогах достигло 22 тыс., особенно их много было на Балтийской и Псково-Рижской железных дорогах — до 15% общего числа служащих[67]. Число женщин, служивших на железной дороге, неуклонно возрастало. Это стало серьезно беспокоить начальство, и министр путей сообщения подписал циркуляр, ограничивающий количество женщин на службе в ведомстве 35%.

Процентная норма стала привычным инструментом ограничения применения женского труда во многих учреждениях. Так, в Управлении государственных имуществ Пермской губернии в 1900 г. было решено, что число женщин не должно превышать треть общего числа служащих, причем преимущество приема на работу имели дочери чиновников и вдовы, оставшиеся вовсе без пенсии (эта в общем гуманная мера вписывалась в рамки патриархального общества). В Ведомстве Государственного контроля правила также ограничивали число женщин 20%, причем их месячное

[c.582]

жалованье не должно было превышать 50 руб. А поскольку к этому моменту служащих женщин в Ведомстве было уже гораздо больше одной пятой, то их прием был вовсе прекращен[68]. В 1914 г. министерство путей сообщения «нашло возможным принимать женщин-инженеров на службу на казенные дороги при условии, чтобы им не давали ответственных должностей и включали их в общую процентную норму для служащих женщин»[69].

В губернских земских управах женщины работали делопроизводителями, машинистками, писцами, бухгалтерами, счетчиками, регистраторами, корректоршами, чертежницами. Так, в 1914 г. в Петербургской губернской чертежной «среди чертежников по землеустройству» из 14 работников 4 были женщины, а в чертежной канцелярии из троих — 2 женщины[70]. Сложилась совершенно новая матримониальная ситуация, характеризовав­шая современную эпоху: девушки стали находить свою судьбу помимо пря­мого участия семьи, — прямо на «рабочем месте». Хрестоматийным при­мером является судь­ба Анны Григорьевны Сниткиной, окончившей Сте­ногра­фиче­ские кур­сы и поступивший секретарем-стенографисткой к Ф.М. Достоевскому — будущему мужу.

Подобный сюжет стал вполне обычным и для беллетристики. В рассказе «Заместительница» девушка-кур­си­ст­ка, работающая секретарем, влюблена в своего нанимателя, умирающая жена которого рассказывает ей, что познакомилась со своим будущим мужем, когда также «была у него переписчицей»[71]. Среди женских образов в русской художественной литературе утвердился новый тип — работающей образованной горожанки, часто остающейся один на один со всеми тяготами жизни. В рассказе Вас. И. Немировича-Дан­чен­ко «Наборщица» (1898) героиня, вынужденная рассчитывать толь­ко на себя, изо дня в день тяжко трудится за 20 рублей в месяц, живет в сырой комнате, ее здоровье подорвано, и в жизни нет никаких перспектив.

Во время военных действий, когда мобилизация освобождала рабочие места, их занимали женщины. Во время русско-японской войны Калужская городская управа обратилась к губернатору с просьбой разрешить принять на службу женщин, поскольку «выбыли из канцелярии многие служащие». Губернатор возражал: «в законе нет указаний на то, что в канцеляриях правительственных и общественных учреждений могут служить

[c.583]

женщины». Но чиновники настаивали: как раз тогда вышел новый страховой закон, предстояла громадная работа в страховом отделе, и следовало увеличить даже обычный штат. Губернатор вынужден был согласиться, поставив, однако, условие: вновь принятые женщины не будут зачисляться в штат, считаясь лишь поденными служащими.

Оренбургский губернатор заслужил даже со стороны журналистов почетное прозвание «защитника женского труда». В обращении к министру внутренних дел он сообщал, что «находит возможным допустить женщин на службу во все без исключения подчиненные ему губернские и уездные учреждения». Губернатор заходил даже так далеко, что признавал за женщинами право на пенсию на общем с мужчинами основании. Однако и он считал, что «на первое время число лиц женского пола для каждого учреждения… следует ограничить нормой не выше 25% общего числа»[72].

Служащие женщины постоянно ощущали свою «второразрядность», все время находясь под дамокловым мечом угрозы увольнения по той или иной причине вне всякой зависимости от эффективности собственной работы. О необходимости выработки закона, «нормирующего служебное положение женщины», постоянно повторяли журналисты. Сама женская природа создавала в стенах казенных «присутствий» проблемы — формальное равенство для женщин, имеющих семью и детей, порой оборачивалось серьезными проблемами. Например, официально женщины имели право по удостоверению врача отсутствовать на работе в связи с рождением ребенка один месяц, но не более[73]. Однако на практике реализация этого положения полностью зависела от начальника. В прессе сообщали о подобных случаях: «Недавно служащая в главной конторе телеграфов г-жа Р., чувствуя приближение родов, около недели не являлась на службу. Начальник главной телеграфной конторы собщил г-же Р., что надо либо служить, либо детей рожать. Получая вместе с мужем по 45 рублей в месяц, г-жа Р. не решаясь рисковать местом, явилась на службу, где у нее начались родовые схватки, и ее на руках унесли»[74].

Труд телеграфиста требовало многочасовой сосредоточенности и был труден физически. При работе на повсеместно распространенном аппарате Юза, в условиях 12-часового рабочего дня, за час «необходимо поднимать четырехпудовую гирю… на высоту свыше 1 ар­ши­­на до 25 раз», причем для

[c.584]

полного подъема гири было «необходимо нажимать ногой пе­даль до 15 раз», и неудивительно, что подобная работа «в течении нескольких лет сильно отзывается на здоровье телеграфистов-муж­чин, а тем более женщин»[75].

У руководителец-мужчин, под началом которых оказывались женщины, возникало чувство дискомфорта, ощущение нарушения привычного и удобного хода вещей. Они постоянно делали «шаг впе­ред, два шага назад». Как это бывает в России, принятый до­вольно либеральный закон постоянно «подправлялся» циркуляра­ми, разъяснениями, временными правилами, сужаю­щими права жен­щин и усложняющими их жизнь. Так, в 1909 г. была подписана инструкция «О службе женщин по почтово-телеграфному ведомству», которая снова ущемляла их права. Были воскрешены некогда отмененные правила, пред­писывавшие принимать на службу «только девиц и вдов в возрасте от 18 до 30 лет». Для соискательниц старше 30 требовалось особое разрешение начальника главного управления почт и телеграфов. На службе могли оставаться лишь те замужние дамы, муж которых служил в том же учреждении, и выходить замуж женщины могли только за своих коллег. Эта инструкция поставила многих женщин в тяжелейшее положение. Начальник почтово-телеграфной служащей г-жи Черных предложил ей подать в отставку, потому что ее муж уволился из этого ведомства, и бедная женщина тщилась доказать, что с мужем она в разъезде и ею подано в консисторию прошение о разводе, а «если она лишится места, то ей нечем будет жить»[76].

Министерство внутренних дел, спохватившись, вдруг начинало рассылать анкеты, чтобы выяснить, насколько воможно применение женского труда, не вредит ли их присутствие делу. Способны ли женщины, к примеру, хранить служебную тайну? Именно этим соображением объяснялось непременное условие, которое ставили перед сотрудницами телеграфного ведомства непременно «выходить за своих», дескать, тогда присущая женщинам болтливость не повредит делу.

Начальник Юго-западного края генерал Трепов указывал на то, что в губернских и уездных учреждениях «слишком большой процент женщин-служащих». Подольский губернатор оправдывался: женщины-служащие — точные и исполнительные работницы, «работа их по своей продуктивности стоит значительно выше мужской и что они вообще заслуживают всякой похвалы», а уволить

[c.585]

сразу всех женщин означает лишиться 60% сотрудников, что для работы учреждений окажется крайне неудобным. Генерал был вынужден отступить, распорядившись впредь «строго придерживаться правила: не принимать на службу женщин и все свободные вакансии замещать мужчинами»[77]. Скоро началась Первая мировая война, мужчин призывали на фронт, и все больше женщин становились служащими.

Еще сложнее женщинам было утвердиться в тех отраслях, которые подразумевали высокий уровень гражданских прав, где мужчинам особенно важно было сохранить свои доминирующие позиции. Яркий эпизод — история первой присяжной поверенной Е.Ф. Козьминой[78]. По окончании гимназии она преподавала русский язык, затем отправилась учиться в Казань. Но курсы как раз тог­да закрылись, и она устроилась секретарем прокурора Казани, А.Ф. Кони. Очень скоро великий юрист убедился в незаурядных способностях своего секретаря и устроил ее письмоводителем мирового судьи (судья был женат на женщине-враче, что, видимо, делало его более терпимым к присутствию женщин среди

[c.586]

своих сотрудников). Исполнительность девушки вызывала лишь похвалу, однако уже самый ее вид вызывал раздражение начальства, и поэтому в зале заседаний был отгорожен угол за ширмой, где она и работала, скрытая от посторонних глаз.

Набравшись опыта, Козьмина решила завести собственную пра­к­тику. Среди ее клиентов были купцы, рабочие, крестьяне. Вскоре министром юстиции были введены новые правила: для занятия адвокатурой все, кроме присяжных поверенных, должны получать от судов специальные свидетельства после экзамена. Козьмина успешно сдала экзамен, получив зва­ние частного поверенного. Став полноправным юристом, она провела несколько крупных процессов в Нижнем Новгороде. В числе ее триумфов был выигрыш дела у самого Ф.Н. Плевако. Однако присутствие женщины в судебных кулуарах вызывало постоянное раздражение коллег. Министру юстиции было доложено, что «свидетельство выдано не человеку, а женщине». Министр немедленно разослал циркуляры в суды и палаты, чтобы впредь женщинам не выдавались свидетельства на право ведения гражданских дел». Но в это время Сенат, руководствуясь соображением, что «по нашим законам женщина не лишается права быть частным поверенным», решил вопрос в ее пользу. И тогда министр добился особого Высочайшего повеления от 7 января 1876 г., согласно которому женщины были лишены права получать свидетельство на звание частного поверенного. Таким образом, Е.Ф. Козьмина удостоилось чести послужить поводом подписания императорского указа. Столь твердая неуступчивая позиция министра понятна: деятельность поверенного — сугубо публичная, к тому же она предполагает знакомство с криминальной стороной жизни. В судебное ведомство женщины допускались только на незначительные должности.

В 1911 г. фракция конституционалистов-демократов внесла в Го­судар­ст­венную думу законопроект о праве женщин быть присяжными поверенными. К этому времени около сотни женщин получили высшее юридическое образование, треть из них выдержала государственные экзамены[79]. В Российской лиге равноправия женщин юристки сформировали свой собственный союз с отделениями в столицах (в московскую организацию вошло более 60 человек)[80].

Работа в частном секторе не подлежала столь строгим официальным ограничениям и зависела прежде всего от воли работодателя. Но и здесь женщины вольно или невольно конкурировали

[c.587]

с коллегами-мужчинами. Разница в жалованье мужчин и женщин была громадной. В журнале «Городское дело» приводились такие цифры: в 13 «наиболее крупных городах» мужчины в среднем получали 1,5 тыс. руб. в год, а женщины — 288 руб., в городах же поменьше — соответственно 1,494 руб. и 161 руб.[81] Современники-мужчины оправдывали это тем, что «труд женщины, одинаковый с трудом мужчины, оплачивается дешевле именно потому, что в плате последнему содержится и доля на содержание семьи, чего нет в плате первой»[82].  В этом снова проявились установки традиционного общества — мужчина рассматривался не как персона, существовавшая сама по себе, но как глава семьи. Женщина, работающая и зарабатывающая, как кормилец не воспринималась, даже если она сама содержала семью.  Мерилом заработка, таким образом, выступал не труд, его квалификация и качество, а традиционная гендерная роль.

Одним из причудливых порождений этой ситуации стало «очень стран­ное и очень частое женское рабочее преступление. В течение одного 1902 г. газетная хроника огласила 5 судебных дел о женщинах, проживавших по мужским паспортам и выдававших себя за мужчин с целью получать мужской заработок»[83].

Показательно, что в адресных книгах и адрес-ка­лен­дарях городов или губерний рубежа XIX–XX вв. нередко имена женщин-спе­ци­али­стов сопровождались приставкой, обозначающей принадлежность к определенной семье: дочь титулярного советника, купца, надворного советника, митавского гражданина, «женщина-фельд­ше­ри­ца, дочь чиновника», «оспопрививательница, дочь дворянина», тогда как для мужчин указывается лишь их чин. В изданиях 1910-х гг. подобных казусов мы уже почти не встретим, и женщины-профес­сио­налки представляют сами себя. Но лишь в 1914 г. в Государственной думе был утвержден закон «О раздельном жительстве супругов», одна из статей которого позволяла женщинам при устройстве на работу не испрашивать на то согласия супруга[84].

[c.588]

Таким образом, в начале ХХ в. в России существовала разветвленная система женского образования, в средних специальных (или средних с профессиональными классами) и высших учебных заведениях женщины имели возможность получать широчайший спектр профессий.

Особую группу представляют жены дипломатов, чья жизнь нередко переплеталась с судьбой их мужей. Прекрасное воспитание, образование и манеры жен являлись весомым фактором в карьере мужей. В конце XIX – начале ХХ в. заметными фигурами в дипломатическом корпусе России были М.К. Извольская, А.П. Гартвиг, С.П. Бенкендорф[85].

Показательно, что немалое число работающих образованных женщин было занято в информационных, «передовых» сферах (телеграф, телефон, просвещение). По данным всероссийской Переписи 1897 г., из 515 столичных фотографов было 43 женщины, для которых эта профессия стала основным средством заработка[86]. Возможно, в новых областях легче было занять свободную нишу, чем в традиционных. Кроме того, для современных женщин, образованных, нацеленных на все прогрессивное, эти области были особенно привлекательны.

Несмотря на все успехи, женские образование и труд по-преж­нему нередко служили мишенью самой придирчивой критики — кому-то мешали гендерные предубеждения, кому-то — идеологические шоры. Например, уже в 1917 г. журналист Н. Ардашев продолжал твердить о «полном почти отсутствии у большинства женщин даже самой элементарной подготовки к тому или иному труду, в совершенном отсутствии каких-либо практических знаний и сведений … Существовавшие до сего времени женские учебные заведения, как известно, занимались только калечением юных душ и совершенно не давали молодым девушкам тех познаний, без которых вступать в жизнь в нашей время положительно жутко» (курсив наш. – В.П., Л.Х.)[87].

Огромные перемены в самосознании, поведении, внешнем облике жен­щины происходили в самые сжатые сроки. Сравним тургеневских и гон­чаровских девушек с одной стороны, чеховских и бунинских, — с другой. Последние, несмотря на то, что их

[с.589]

отделяет от первых всего 2–3 десяти­летия, обладают совсем другой степенью свободы[88]. Гораздо медленнее, чем сама женщина, менялся общественный взгляд на нее. Новый облик и тип поведения женщин нередко вызывал резкое неприятие. Если женщина нарушала правила традиционного общества, то это означало для многих, что она вообще вела себя не по-женски. Поведение «новых» женщин ставило их на на одну доску с мужчинами, сокращало между ними дистанцию, но при этом роль свободной личности, выбранная ею, все равно оставалась ролью свободной женской личности, со всеми особенностями этого положения.

Большой шум вызвала история с письмом депутата Государственной думы В.М. Пуришкевича известной общественной деятельнице А.П. Философовой, которое содержало откровенные оскорбления в ее адрес. В ее лице Пуришкевич оскорблял всех «новых» женщин. Впрочем, это была привычная поза Пуришкевича, публично заявлявшего: «Женщина прежде всего самка, и таковой останется всегда и везде». Пуришкевича, как представляется, мучили страх и чувство бессилия перед лицом серьезнейших перемен в российском обществе, и это вызывало особую агрессию против женщин, в поведении которых эти перемены проявлялись особенно отчетливо. Женские общества, читательницы «передовых» журналов, журналистки и общественные деятельницы справедливо приняли оскорбления чер­носо­тенца на собственный счет. Они выступали с протестами, письма­ми, обращениями с просьбой «принять меры на будущее время к ограждению русских женщин от непристойного образа действий со стороны некоторых депутатов Государственной думы»[89]. Но женщины начинали в те времена играть по мужским правилам и выходили тем самым из разряда традиционно ведущих себя, а значит, автоматически заслуживающих уважения дам. Впоследствии не раз при обсуждении разных аспектов «женского вопроса» правые депутаты позволяли себе оскорбительные оцен­ки и заявления по поводу женских способностей, поведения и т.д.[90]

Для человека патриархального общества ме­сто женщины было в ло­не семьи. Можно попробовать взглянуть на женщину глазами мужчины патриархального общества: часто рожавшая, она воспринималась прежде всего как биологический

[с.590]

объект. Женские недуги, беременности, особенно процесс родов, выработка молока — все эти важ­нейшие стороны жизни женщины в цветущий ее период были связаны с ее биологическими функциями и представляли собой нечто совершенно невероятное, чудесное и в то же время низменное (а порой и отталкивающее) в глазах мужчин. Мыслительная деятельность для женщины безусловно воспринималась как вторичная, обычным присловьем было: мир женщины — дом, дом мужчины — мир, «бабе дорога — от печи до по­рога». Мириться с этим женщины индустриальной эпохи не хотели, да уже и не могли — их требования к жизни многократно возросли, как возросли и требования жизни к ним самим.

Традиционалистски мыслившие люди никак не могли смириться с мыслью, что женщина прежней уже никогда не станет. К женщине индустриальной эпохи обращалась Церковь, предупреждая об опасностях, которые ее ждут на новом пути. Отец Иоанн Кронштадтский сокрушался: «современный нам жен­­­ский пол, особенно так называемый интеллигентный, печется и мо­л­вит о многом, о чем не должно, и оставил то… что одно необходимо нужно ему». Он вопрошал: «не к погибели ли она идет и других ведет?»[91]. Традиционная женщина осознавалась столпом семьи патриархального типа, и перемены в ней означали крушение всего прежнего миропорядка.

И все же логика исторического пути приводила к тому, что в конце XIX — начале ХХ в. работающая женщина становилась все более привычным персонажем. Удивление и недоверие людей даже с самыми консервативными взглядами вызывали лишь те женщины, которые работали не ради куска хлеба. Вот характерный диалог: «Я и говорю, какой же резон? Ну, которая девушка из нужды или так… родителей поддержать. Это понять можно, отчего не понять. И даже, в случае чего, похвально. А ежели у них дом свой и при капитале, так… и выходит, ни к чему. — Старик говорил медленно, часто запинаясь и подбирая слова. его маленькие глаза строго смотрели из-под широкого козырька фуражки…». Собеседница возражает ему: «Так в этом же худого ничего нет!». Купец стоит на своем: «Кто говорит! Худого нет, а… лишнее. К чему?»[92].

Коллеги-мужчины нередко проявляли по отношению к работавшим женщинам откровенную неприязнь. Мужское отношение к самостоятельности женщин, которые сами решали свою судьбу и обеспечивали себя, было зачастую негативным. Например, в Москве

[с.591]

открылось «Собрание служащих в кредитных учреждениях», целью которого была взаимопомощь его членов. В общество принимали людей всех сословий и вероисповеданий, однако при этом было заявлено, что «женщины не могут быть членами и постоянными посетителями собрания. Таким образом, московские служащие в кредитных учреждениях подвергли остракизму своих товарищей-женщин», и им остается создать свой отдельный союз, — констатирует женский журнал[93]. Брянское железнодорожное собрание провозгласило на учредительном собрании, что полноправными членами не могут быть низшие служащие, учащиеся, нижние воинские чины, несовершеннолетние и — лица женского пола[94].

Это отношение к женщине, как заключает журналистка, это отношение несправедливо и даже жестоко: «при современном взгляде мужчины на трудящуюся женщину, при его презрении к ней, недоверии и какой-то враждебности, трудовой хлеб чрезвычайно горек… Мужчина забывает, что не прихоть, не погоня за нарядной тряпкой заставляют молодую… женщину часами сидеть в душных конторах, телефонах, телеграфах и т.п. учреждениях. На эти скромные гроши иногда существуют целые семьи»[95].

Перемены в реальной жизни опережали изменение привычного внеш­него облика, отношение к которому было особенно консервативным. Еще совсем недавно порядочная женщина не могла появиться на улице в одиночестве, без провожатого (даже в театре дама могла занимать место лишь в ложе). Теперь женщины из «об­щества» без сопровождения ходили пешком, пользовались общественным транспортом.

Демократичный и подвижный стиль жизни конца XIX — начала ХХ в. входил в противоречие с сложными и громоздкими дамскими туалетами. Повседневной одеждой работающей женщины становились светлая блузка с темной юбкой, темное платье с белым воротничком и манжетами. В «присутствиях» начальство пришло к необходимости издавать особые указы об одежде женского персонала — так, учительницам Министерства народного просвещения предписывалось носить платья «без всяких притязаний на современную моду», желательно синего цвета[96] (именно такие платья уже не один десяток лет носили классные дамы женских институтов, так что в Министерстве следовали уже сложившейся традиции).

[с.592]

Социально активная, работающая женщина волей-неволей дол­ж­­­на была одеваться и вести себя иначе, чем женщина традиционного общества. Впервые начинается широкое публичное обсуждение женских мод с точки зрения их функциональности. В своем обращении в правление Пироговского общества женщины писали: «Наше здоровье в опасности» — слишком высоки подножки московских извозчиков и опасны «совершенно неприступные вагоны железных дорог. Нужно владеть акробатическими приемами, чтобы войти в вагон»[97]. Однако в общественном транспорте модницы сами представляли порой опасность для окружающих: было зафиксировано немало случаев «протыкания» длинными шляпными булавками «и ушей, и глаз трам­вайных пассажиров». Московская дума пыталась даже принять указ, запрещающий использование этих булавок. Журналист, возражая, что в компетенцию Думы «регулирование костюмов и головных уборов» уж никак не входит, заметил тем не менее, что «против такой нелепой, зловредной моды, очевидно, нужно всеми силами бороться»[98].

Героя ро­мана «Подросток» Ф.М. Достоевского возмущали шлейфы женских пла­ть­ев, — они «подметали» пол или тротуар, поднимая пыль перед носом иду­щего вслед за ними прохожего: «Идет по бульвару, а сзади пустит шлейф в полтора аршина и пыль метет; каково идти сзади: или бегом обгоняй, или отскакивай в сторону, не то и в нос и в рот она вам пять фунтов песку напихает»[99]. Депутаты одной городской думы, буквально следуя этим словам, обсуждали ту же проблему, говоря о том, что идущая по коридору или между столами присутствия служащая женщина в платье с шлейфом поднимает пыль, что «совершенно негигиенично». Врачи-гигиенисты публиковали брошюры о вреде современной мо­­ды, на Гигиенических выставках экспонировались манекены и рисунки, демонстрирующие «негигиеничность» женской одежды, самую же энергичную критику и врачей, и женских организаций вызывали корсеты. Одежда социально активных женщин должна была быть гигиеничной и удобной и для женщин и для окружающих.

В женских журналах публиковались советы о моде, обращенные к работающим женщинам, для них создавались особые модели одежды — от шляпки с говорящим названием «Докторша» до знаменитого костюма «тальер»: облегающий жакет с блузкой и мягко расклешенной юбкой стал униформой работающей женщины (сходство с мужским костюмом усугублялось модной

[с.593]

деталью — жилетом, который стали надевать под жакет). Удобный костюм навсегда вошел в женский гардероб, со временем он лишь модифицировался. Символичной деталью женского костюма в 1910-е гг. стали женские часы-браслет — модная практичная новинка, получавшая все большее распространение[100].

В конце XIX в. в моду среди женщин входил спорт. Женщины стали принимать участие в конькобежных соревнованиях, огромной популярностью пользовались теннис, гимнастика, плавание, велосипед. Обозревательница моды констатировала: «Надо полагать, что катанье на велосипеде вошло в наши обычаи. Трудно себе представить, какая масса писем получается отовсюду с вопросами о костюмах для подобного спорта»[101]. Необычайно популярна была аэронавтика: «Петербург ходит, задрав голову кверху» (по замечанию Н. Тэффи), появился даже новый фасон рукава жакета — «aeroplan». Русские женщины не оставались лишь созерцательницами нового увлечения: в 1911 г. первые из них получили дипломы авиаторов. Разумеется, спорт был прежде всего востребован элитарными слоями, но постепенно он распространялся все шире. Это знаменовало еще одну степень женской свободы, в том числе и телесной — от свободы прогулок по городу до спорта.

*   *   *

Русские женщины активно проявляли себя в области политики, разделяя общую высокую политизированность общества. В 1870-е гг. их было почти 20% в среде революционеров[102], особенно много женщин насчитывала партия эсеров. Показательно, что первое марксистское издательство, где, в частности, было опубликовано сочинение В.И. Ленина «Развитие капитализма

[с.594]

в России», было основано именно женщиной — дочерью богатого чаеторговца М.И. Токмаковой (в замужестве Водовозовой) (подобный случай не был исключением — «твердокаменной большевичкой» стала дочь золотопромышленника И.П. Окулова[103] и мн. др.).

В годы Первой революции женское движение активизировалось. Была создана Российская лига равноправия женщин (с отделениями в разных городах), выступавшая за их политические и гражданские права. Специальный отдел избирательных прав женщин был учрежден в 1906 г. при Русском женском благотворительном обществе. Женщины вступали в возникавшие в те годы партии самого разного спектра. Среди членов конституционно-демокра­ти­ческой партии женщин насчитывалось до 12%, женщина (графиня С.В. Панина) была избрана даже членом Центрального комитета партии. В «Союзе 17 октября» женщин было немногим более 1%, и «по крайней мере две из них возглавляли местные партийные организации»[104]. Полагаем, что небольшое число женщин среди членов партий «центра» и правого крыла отчасти объяснялось тем, что они не всегда стремились к формальному членству, ограничиваясь помощью, часто весьма деятельной, своим мужьям, родственникам-муж­чинам, друзьям. Так, М.К. Морозова финансировала журнал партии мирного обновления «Московский еженедельник», редактором которого являлся Е.Н. Трубецкой, В.А. Морозова субсидировала издание либеральных «Русских ведомостей» во главе с ее гражданским мужем В.М. Соболевским.

Были женщины и в центральных органах правомонархи­ческих партий. Одним из руководителей «Русского народного союза им. Михаила Архангела» являлась художница Е.П. Самокиш-Судаков­ская, членом Главного совета «Союза русского народа» состояла Е.А. Полубояринова, издательница и редактор партийной газеты «Русское знамя». Полубояринова, помещица и предприниматель, горячо отстаивая ценности уходящей традиционной культуры, не жалела собственных средств на партийную работу. Обязанности издателя и редактора другой газеты «Союза», «Вече», делила со своим мужем А. Оловенникова. В столицах и провинции открывались женские клубы, женщины принимали участие в работе клубов различных партий. В кадетском клубе, например, общее внимание привлекали дискуссии членов соперничающих партий — А.В. Тырковой (конституционно-демократическая партия) и А.М. Коллонтай (социал-демокра­тическая партия).

Самой «правой» партией, включившей в свою программу требование политических прав для женщин, являлись кадеты, но и для них первоочередными были совсем иные задачи, чем достижение женского равноправия. «Отсутствие деятельного сочувствия к женскому вопросу» в политических партиях привело к созданию «Женской прогрессивной партии», основной задачей которой было достижение политического равноправия с мужчинами. Члены партии разделяли убеждение, что когда «освободится женщина — человечество освободится само собою»[105]. Трезво отдавая себе отчет в том, что «против нашей равноправности в сущности все мужчины, за немногими исключениями», основатели партии видели один выход — объединяться всем женщинам, независимо от их социальной принадлежности, национальности и партийных взглядов. Напоминая о значительной роли, которую играли женщины в общественном движении, прогрессистки утверждали, что «совместная борьба обоих полов якобы за общие права» оборачивалась на деле борьбой лишь за права одних мужчин[106]. Органом партии был журнал «Женский вестник» (под редакцией М.И. Покровской).

Женскими организациями было собрано не менее 4 тыс. подписей под петицией с требованием избирательных прав для женщин, поданной в I Государственную думу. В петиции, в частности, говорилось: «Являясь одинаковой плательщицей налогов,

[с.596]

труженицей наравне с мужчиной, ответственной в одинаковом мере перед законом, женщина, по справедливости, должна иметь право на защиту своих интересов путем участия в законодательном собрании, решения которого так же близко касаются ее судьбы, как и мужчины»[107].

Единого подхода к решению «женского вопроса» у депутатов Государственных дум всех созывов так и не сложилось. Если часть беспартийных крестьян в заседаниях I Думы категорически высказалась против предоставления женщинам избиратель­ных прав, опираясь на обычай, то член «Союза 17 октября» граф П.А. Гейден ссылался на необходимость первоначально провести изменения и поправки в разных параграфах законов Российской империи (прежде всего в области семейного права, также наследственного, особенно в крестьянской среде) А член партии демократических реформ М.М. Ковалевский напирал на то, что «равные права предполагают равные обязанности», и потому, по его мнению, вставал «вопрос о том, распространим ли мы на женщин и воинскую повинность». Во II Государственную думу была подана петиция, собравшая уже 7 тыс. подписей. Несмотря на то, что часть думских депутатов поддерживали стремление женщин получить избирательные права, все же мнение большинства, по всей видимости, выразил граф Гейден, заявивший, что «нам первое время нужно еще самим привыкнуть к парламентской деятельности в том составе, к которому мы уже привыкли, т.е., чтобы собрание было только из мужчин»[108].

Женщины ждать, однако, не собирались. В декабре 1908 г. в Петербурге был созван I Всероссийский женский съезд, на котором собралось около тысячи участников и было прочитано 150 докладов[109]. Съезд, подготовка к которому велась три года, ставил перед собой две задачи: содействовать объединению женщин в стремлении завоевать гражданские права и осветить условия жизни и труда женщин России. Работу съезда освещали журналы, публиковались рефераты докладов[110]. Съезд сыграл серьезную роль в консолидации женского движения.

[с.597]

19 марта 1917 года Петроград был потрясен небывалым зрелищем: бесконечной колонной вышагивали десятки тысяч женщин: фабричные работницы, учительницы, врачи, горничные, журналистки, телеграфистки, сестры милосердия. Торжественно выступали два женских оркестра. Приехали депутации женщин из Москвы[111]. Для сохранения порядка женщины создали отряды милиционерок и амазонок на лошадях, сопровождавших колонны. Манифестацию возглавлял автомобиль, в котором в окружении бестужевок сидела 65-летняя Вера Фигнер. Автомобиль осыпали цветами. Позже журналисты подсчитали, что шествие собрало более 40 тысяч женщин. Демонстрантки двигались к Таврическому дворцу, чтобы предъявить Временному правительству общее требование: предоставить избирательные права женщинам. Однако осуществлено это требование было лишь новой властью.

*****

Перемены, происходившие в положении русской женщины, были многократно ускорены мощным катализатором — Первой мировой войной. Еще накануне войны права служащих женщин расширились: так, во всех учреждениях Государственного контроля женщинам были предоставлены все права службы, право на пенсию и т.д. наравне с мужчинами[112]. Уже с началом военных действий наблюдателям в городах бросалось в глаза новое явление: «в кафе, столовых, чайных и т.н. местах «человеки» исчезли, и их места теперь заняты барышнями»[113]. В конторах и банках число женщин-работников колебалось между 50 и 80%. Окончательно упрочили свой статус во время войны женщины-врачи. Общество нуждалось в их квалификации, и отныне они обладали практически такой же властью и влиянием, что и врачи-мужчины. Журналы и газеты были полны рассказов об их труде: так, женщине-врачу Е.Н. Бакуниной в один день приходилось «совершать по 4–6 операций»[114]. Материалы говорят о том, как удачно распоряжались деньгами крестьянки, получавшие их за кормильцев, уходивших на войну. Как отмечали наблюдатели, «война ввела женщину в область того

[с.598]

мужского труда, о котором мы при былых условиях и мечтать не могли»[115].

Нехватка работников неизбежно вела к официальному признанию возможности и необходимости более широкого применения женского труда, рынок рабочих рук резко менялся. Вместе с этим изменялось и самосознание женщин, их статус: «…едва где в других областях русской жизни война могла произве­сти и произвела такое решительное изменение, как в положении жен­щины. Вчерашняя раба, бессловесная исполнительница мужнина ука­за, сегодня она не только самостоятельная, она, в сущности, власте­лин положения»[116].

Первая мировая война поставила перед российским общест­вом острейшие проблемы. Без кормильца остались тысячи се­мей, начали дорожать продукты, с фронтов поступали раненые. Многочисленные женские общественные организации име­ли немалый опыт работы в военное время. Существовавшие в разных городах дамские комитеты Общества попечения о раненых и больных воинах и Российского общества Красного креста действовали еще в 1870-х гг., новые организации возникали и во время русско-японской войны. Тогда «ог­ромный склад» открыла в Зимнем дворце императрица Александра Федоровна: «В ее складах мог

[с.599]

работать кто угодно. В одной из зал у окна стоял круглый стол, у которого она сама шила. Одни шили на машинках, другие кроили, а большинство шило на руках». В работе Красного креста считали за честь принимать участие члены аристократических фамилий, а мемуаристка кн. В.В. Клейнмихель стала чиновником особых поручений, фактически исполняя должность курьера[117].

Но во время Первой мировой войны работы в тылу приняли более всеобъемлющий характер. С 1914 г. общественное движение затронуло в той или иной степени практически всех образованных женщин России. («Теперь модно вместо конфет и цветов именинницам жертвовать деньги на раненых», — записал 17 сентября 1915 г. в своем дневнике С. Прокофьев[118].) Повсеместно создавались общества, комитеты и кружки, занимавшиеся организацией лазаретов, подготовкой вещей, необходимых армии, попечением о семьях ушедших на фронт. К этой работе подключались уже существовавшие женские организации, ведь уход на войну кормильцев многие семьи приводил на грань нищеты. Если, как показывает в своей работе современный исследователь, «лидеры российского женского освободительного движения бы­ли так увлечены собственной риторикой и полемикой между собой, что не считали важным и нужным оказывать реальную практическую помощь нуждающимся в ней соотечественницам», то женские общественные организации оказались на высоте. Они «играли ведущую роль в благотворительном движении, поддержке семей приз­ван­ных на войну нижних чинов, заботе о больных, раненых, инвалидов»[119]. И действительно, многие данные демонстрируют высокую степень самоорганизации женского сообщества.

Повсеместно создавались женские организации, помогавшие Обществу Красного креста. В Воронеже женщины уже в 1914 г. объединились в Дамский комитет Красного креста. Прежде всего их заботы были обращены к женам и детям солдат: «оставшиеся семьи запасных воинов городского рабочего люда сразу растерялись, лишившись обычного заработка от отца или мужа, — надо

[с.600]

было тотчас же ободрить их, придти на помощь» деньгами и вещами. Для семей воинов была открыта столовая на 300 человек. В трех вновь учрежденных госпиталях были организова­ны дневные и ночные дежурства дам, причем «желающих было очень много». Для осиротевших детей открыли приют, где старшим давали уроки. Вскоре понадобилось устроить приют и для грудных младенцев. Беженцев «с западных окраин» обеспечивали одеждой, размещали на квартирах, детей устраивали в учебные заведения. В швейных мастерских было организовано производство масок-проти­вогазов (всего на фронт за короткий срок было отправлено 124 тыс. повязок-масок). В приеме вещей для отправки на фронт (теплое белье, табак, мыло, чай, сало, соль, вино) участвовали гимназистки и епархиалки. Комитет собирал средства, устраивая лотереи, спектакли, концерты и лекции[120].

Это была серьезная каждодневная работа, и многое для вчерашних домашних хозяек оказалось в новинку: «женщины, которые в своем домашнем хозяйстве может быть, никогда не за­ду­мы­ва­лись над экономией, подойдя к общественному ответственному де­лу, преобразились. О прежней привычной мерке «на глазок» пришлось забыть. На сцену выступили золотники и дроби»[121].

[с.601]

Воспитанницы гимназий, епархиальных училищ, институтов по всей империи занимались шитьем и сбором теплых вещей для солдат. Некоторые учебные заведения работали в соответствии со своей специализацией: при Женских сельскохозяйственных курсах был устроен пункт «огневой сушки плодов и овощей для раненых», курсы В.А. Полторацкой в Петрограде организовали ясли для детей солдат, призванных из запаса.

Лазареты и «питательные пункты для раненых» устраивали в своих особняках меценатки (такие, как М.С. Мамонтова), их содержали на свои средства женские клубы (члены 1-го московского клуба к тому же работали в своем госпитале медсестрами), профессиональные объединения (например, работниц и работников фабрики «Т-ва Эйнем» в Москве). Лазарет был открыт даже в музее изящных искусств имени императора Александра III (ныне музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина на Волхонке), причем операционную устроили в директорском кабинете, где докторам ассистировали вчерашние светские львицы. Многие женщины, прежде никогда не работавшие, становились медсестрами. Для их обучения срочно организовывались краткосрочные курсы, которые, впрочем, никак не могли дать подготовки необходимого уровня. Газеты перечисляли имена новоиспеченных медсестер: «звезда балета А.М. Балашова», «светская дама и яркая спортсменка С.Н. Коншина», графиня Ф.В. Бенигсен, княжны С.Н. и М.Н. Гагарины, кн. А.П. Трубецкая… Это была лишь «верхушка айсберга».

С каждым днем ухудшалась ситуация со снабжением населения продовольствием и топливом. Положение курсисток, живущих своим трудом вдали от дома, часто было откровенно бедственным. Немногим более 7% из нуждающихся в заработке, смогли найти работу, повсюду им приходилось выстаивать очереди — на трамвайных остановках, в дешевых столовых…. Уже спустя год после начала войны затраты на питание увеличились в среднем в полтора раза, и качество его ухудшилось (находчивые курсистки организовывали «товарищеские» обеды вскладчину, что обходилось дешевле). Теплую зимнюю одежду и «исправную обувь» имели лишь 58% из них[122].

[с.602]

К весне 1916 г. впервые появились «хвосты» — очереди за продуктами, а с 1 марта 1917 г. были введены карточки на хлеб и муку. «Многократно ухудшилось» положение учащихся женщин: журналисты рисовали «жуткую картину хронического голодания учащейся женщины, безнадежной беготни по грошовым урокам, жизнь в нетопленных комнатах, подвалах и углах». Курсистки рассказывали: «хлеб вздорожал, а аппетит не уменьшился», «обедаю через день, все время голодна», «в видах экономии чай не пью» и т.п.[123]

Еще хуже приходилось матерям семейств, которые должны были заботиться о пропитании своих детей. Немало женщин-общест­вен­ниц, занятых прежде помощью чужим семьям, теперь должны были все свои силы отдавать уже на выживание собственных. Журналистка как поучительный пример описывала «кооперативные кухни», устроенные Союзом матерей и хозяек в Екатеринославе. Союз устроил для своих членов 4 семейные кухни «на 100–200 обедов каждая», кооперативную прачечную, детскую площадку и организовал школьные занятия на 70 детей: «Все участвующие хозяйки дежурят по очереди, им помогают мужчины, приходится исполнять разные обязанности — счетоводство, секретарство, председательство и т.п. Вносят ежемесячно вклад, собирается кухонная комиссия»[124]. Возникали потребительные общества, например «Самопомощь трудящихся женщин» в Петрограде (устав утв. 16 сент. 1916 г.). Женщины объединялись, чтобы эффективнее организовать свое время — одни остаивали очереди, другие занимались с детьми, третьи работали на кухне. Важным подспорьем для многих женщин, прежде далеких от земли, стали подсобные хозяйства. Журналы последнего периода войны публиковали советы для новоиспеченных огородниц и птичниц, сведения о содержании свиней и доении коров, рекомендации по экономии топлива и использованию для выпечки хлеба комнатных голландских печей, рецепты блюд из картофеля и овощей («баранина с репой», «гренки из каши», «морковный пудинг», «суп картофельный с брюквой» и т.п.).

Наступала пора испытаний. Самые трудные годы были еще впереди.

[с.603]

*****

За самый короткий исторический период русские женщины проделали колоссальный путь, добившись таких успехов в отстаивании своих прав, каким могли бы позавидовать женщины многих стран Европы. Перемены в семейном, образовательном, профессиональном положении русских женщин были столь значительны, что поколения бабушек и внучек в начале ХХ в. оказались как будто за гранью разных эпох.

Изменения происходили в основной ячейке государства — в семье: помимо патриархальной, утверждались новые ее формы, и это необратимо меняло облик самого российского общества. Хотя прежде всего перемены коснулись городской семьи, от аристократических особняков до рабочих бараков, но они постепенно распространялись и за пределы города, затрагивая жизнь и сельского населения.

Новое время заставляло семьи разных слоев, разных уровней культуры давать образование своим дочерям, хотя бы для этого приходилось идти даже на серьезные жертвы. В меняющемся мире социализация новых поколений требовала современного образования. Семья приняла женское образование как необходимость — и результат ошеломляет даже далеких потомков: в начале ХХ в. девочек, получивших среднее образование, оказалось больше, чем мальчиков. В это время в нашей стране уже сложилась система женского образования, сопоставимая с мужской.

В России исторически сформировались разные формы женских учебных заведений – начальные училища, прогимназии и гимназии, пансионы, епархиальные училища и женские закрытые институты и др. Повсюду шло поступательное движение в едином направлении: расширялся общеобразовательный курс, вводилась профессиональная подготовка. Общей тенденцией стало увеличение часов, отводимых на естественно-научные предметы, важность которых диктовалась совершившимся промышленным переворотом и развитием новых отраслей экономики. Таким образом, начался процесс постепенного сближения уровня школьного образования мальчиков и девочек.

Другой актуальной новацией в средней школе явилось преподавание гигиены и гимнастики. Индустриальная эпоха приносила с собой перемены в жизнь общества: рост и концентрацию городского населения, увеличение заболеваемости, ухудшение среды обитания. Общество откликнулось на эти неизбежные спутники урбанизации особым вниманием к дисциплинам, связанным с физической культурой человека, его здоровьем.

Вопреки противодействиям государства, общественным стереотипам, а часто и мужскому шовинизму, ведомые страстным желанием расширить рамки традиционного существования, русские женщины,

[с.604]

ведомые страстным желанием расширить рамки традиционного существования,добились открытия высших женских курсов. Была взята еще одна высота. Женщинам открылись совершенно новые сферы жизни. Мир, прежде всецело мужской, отныне стал принадлежать и женщине — ей стали доступны политика, профессиональное мастерство, искусство. Общество увидело и приняло женщину-чиновницу, женщину-врача, женщину-летчицу.

Степень участия женщин в общественной жизни и их самоорганизация достигли небывалого уровня. Именно в те годы женщины добились всего того, чем пользуются их правнучки. И все же, несмотря на различные законодательные послабления, русским женщинам так и не удалось добиться равных с мужчинами гражданских прав.

Добившись важнейших свобод — свободы выбора образа жизни, будущего мужа, профессии, передвижения и т.д., женщина стала менее защищенной. Ее реальное положение усложнилось, а требования со стороны общества и семьи увеличились. Прежний устойчивый уклад жизни, в котором порой было так тесно и душно, но притом так спокойно, исчез навсегда. Отвечая на все новые вызовы времени, женщине приходится каждый раз делать новый, часто очень непростой выбор.

____________

[60] См.: Сперанский Г. Возникновение Московского городского народного университета им. А.Л. Шанявского: Историческая справка. М., 1913.

[61] Государственный контроль (1811–1917) — единый контрольный орган в составе высшего государственного аппарата Российской империи. Осуществлял контрольно-счетные, наблюдательные и ревизионные функции в области государственного бюджета (в т.ч. проверка распоряжения казенными средствами, пресечение служебных злоупотреблений и проч.). Местные органы Государственного контроля — контрольные палаты.

[62] Покровская М.И. Женщины на государственной службе // Женский вест­ник. 1909. № 10. С. 185.

[63] См.: Григорьев В.В. Исторический очерк русской школы. М., 1900. С. 561.

[64] Н.Г. Гарин-Михайлов­ский. Студенты. Инженеры. М., 1977. С. 76.

[65] Женщина и война. 1915. № 1. С. 12.

[66] См.: Глинка О.Ф. Труженицы. Женский труд в железнодорожном деле. Киев, 1889.

[67] Женский вестник. 1905. № 4. С. 156.

[68] Журнал для всех. 1900. № 12. С. 1526–1527.

[69] Женский вестник. 1914. № 1. С. 29.

[70] Памятная книжка С.-Петербургской губернии на 1914–1915 гг. СПб., 1914.

[71] Вережников А. Заместительница // Перед лицом жизни. Сб. М., 1913.

[72] Губернатор — защитник женского труда // Женский вестник. 1910. № 7. С. 15.

[73] Покровская М.И. Указ. соч. Такая же норма суще­ст­во­вала долгое время и в годы совет­ской власти.

[74] Хроника // Женское дело. 1910. № 29–30. С. 17.

[75] Щеголев В.Н. Женщина-телеграфист в России и за границею. СПб., 1894. С. 13–14.

[76] Женский вестник. 1912. № 7–8. С. 168.

[77] Женский вестник. 1909. № 7–8. С. 159–160.

[78] Свенцицкий Е. Забытая // Женское дело. 1911. № 16. С. 14.

[79] Иванова. Указ. соч. С. 273.

[80] Женское дело. 1911. № 23. С. 18.

[81] К вопросу о разработке общегородской пенсионной кассы // Город­ское дело. 1913. № 7. С. 422.

[82] Исаев А.А. Начала политической экономии. СПб., 1894. С. 220. Золотарев Л.А. Семья и женский труд. М., 1899. С. 12.

[83] См.: Амфитеатров А.В. Женщина в общественных движениях России. СПб., 1907. С. 77.

[84] Журнал для женщин. 1914. № 6. С. 5. Юристы указывали на «непо­следо­ва­тель­ность» этого положения закона, который распространялся лишь на жен­щин, живущих раздельно с супругом. Разрешая лишь им, но не женщинам, живущим совместно со своими мужьями, свободно поступать на службу, закон в какой-то мере провоци­ро­вал супружеский разрыв. Этот закон-полумера явно имел «пе­ре­­ход­ный ха­рактер» (см.: Быховский В.В. Личные и имущественные отношения супру­гов между собою и к детям при раздельном жительстве по новому закону 12 марта 1914 г. М., 1914).

[85] Сорока М.Е. «Дамское ведомство» Министерства иностранных дел России: жены и дочери российских дипломатов. 1906-1917 годы // Новая и новейшая история. 2009. №2. С. 177-193.

[86] См.: Первая всеобщая перепись населения Российской империи. 1897 г. Т. 1. СПб., 1905. Табл. ХХ. Подсчеты авторов.

[87] Новый журнал для хозяек. 1917. № 1. С. 1. Курсив наш. — В.П., Л.Х.

[88] А.В. Тыркова считала даже, что по сравнению со свободой, доступной русским женщинам, англичанки находились в своеобразном «женском гетто» (Тыркова-Вильямс А.В. На путях к свободе. Лондон, 1990. С. 389–390).

[89] Иванова. Наши депутаты // Женский вестник. 1909. № 3. С. 84–87.

[90] См., напр.: Женское дело. 1911. № 6. С. 2.

[91] Иоанн Кронштадтский. Горькая правда о современных девушках и жен­щинах. СПб., 1903. С. 5–7; Ключарев А., протоиерей. Слово о назначении женщины. М., 1873. С. 11; см. также: Толстой Л.Н. Правда о женщинах. Киев, 1911.

[92] Немирович-Данченко Вл. И. С дипломом! (1892) // Немирович-Данченко Вл. И. Драматические произведения. М., 1969. С. 22.

[93] Женский вестник. 1905. № 3. С. 93.

[94] Женский вестник. 1905. № 4. С. 159.

[95] Женщины-служащие // Журнал для женщин. 1914. № 10. С. 18.

[96] Женское дело. 1900. № 3. С. 123.

[97] Журнал для женщин. 1914. № 6. С. 10.

[98] Городское дело. 1910. № 2. С. 115.

[99] Достоевский Ф.М. Подросток. М., 1989. С. 265.

[100] См., напр.: Прокофьев С. Дневник. 1907–1918. Париж, 2002. С. 166.

[101] Вестник моды. 1891. № 21. С. 199.

[102] Павлюченко Э.А. Женщины в русском освободительном движении: от Марии Волконской до Веры Фигнер. М., 1988. С. 235.

[103] Лепешинский П.Н. На повороте (от конца 80-х годов к 1905 г.). Пг., 1922. С. 85.

[104] Павлов Д.Б. «Союз 17 октября» в 1905–1907 гг.: численность и социальный состав // Отечественная история. 1993. № 6. С. 181–185.

[105] Вахтина М. Рефераты по женскому вопросу, читанные в клубе женской прогрессивной партии. СПб., 1908. С. 5.

[106] Покровская М.И. Задачи женской прогрессивной партии. СПб., 1906. С. 1–2.

[107] Шабанова А.Н. Очерк женского движения в России. СПб., 1912. С. 17. По другим данным, было собрано 5 тыс. подписей.

[108] Женский вопрос в Государственной думе. Из стенографических отчетов о заседаниях Государственной думы. СПб., 1906.

[109] См.: Труды 1-го Всероссийского женского съезда при Русском женском обществе в Петербурге 10–16 декабря 1908 г. СПб., 1909.

[110] См.: Вахтина М. Брачный вопрос на женском съезде // Женский вестник. 1909. № 3; Кускова Е.Д. Женский вопрос и женский съезд // Образование. 1909. № 1; Из мира женщин // Новь. 1908. № 52, и др.

[111] См.: Гуревич Л. Почему нужно дать женщинам такие же права, как мужчинам. Пг., 1917; Закута О. Как в революционное время Всероссийская лига равноправия женщин добивалась избирательных прав для русской женщины. Пг., 1917.

[112] Хроника // Женский вестник. 1914. № 9. С. 199.

[113] Женщина и хозяйка. 1916. № 4. С. 6.

[114] Женская жизнь. 1914. № 2. С. 6.

[115] Женщина и война. 1915. № 1. С. 12.

[116] Анчарова М. Женщины и выборы в Учредительное собрание. М., 1917. С. 3.

[117] Клейнмихель В.В. Воспоминания // Клейнмихель В.В., Клейнмихель Е.П. В тени царской короны. Симферополь, 2009. С. 228–229.

[118] Прокофьев С.С. Дневник. 1907–1918. Париж, 2002. С. 499.

[119] Щербинин П.П. Военный фактор в повседневной жизи русской женщины в XVII — начале ХХ в. Тамбов, 2004. С. 460, 467. Деятельность благотворительных учреждений во время войны в последнее время плодотворно разрабатывается в историографии (см.: Писаренко И.С., Вощенкова Н.С. Благотворительные организации Калужской губернии в годы Первой мировой войны. Калуга, 2001; Семенова Е.Ю. Благотворительные учреждения Самарской и Симбирской губерний в годы Первой мировой войны (1914 — нач. 1918). Самара, 2004 и др.)

[120] См.: Общий годовой отчет Воронежского дамского комитета Красного креста за время войны с германцами от 25/VII 14 г. по 1/VIII 15 г. Воронеж, 1916.

[121] Очерк организации Вологодского городского дамского комитета и деятельности его. С авг. 1914 по апр. 1915 г. Вологда, 1915. С. 4.

[122] См.: Кауфман А.А. Слушательницы петроградских высших женских (бестужевских) курсов на втором году войны. Бюджет. Жилищные условия. Питание. Пг., 1916. С. 15, 17, 76. А.А. Кауфман — русский ученый-экономист, статистик, профессор Высших женских курсов в Петербурге, печатался в «Русских ведомостях», «Русской мысли», «Юридическом вестнике», др. изданиях.

[123] Из жизни учащихся женщин // Женская жизнь. 1916. № 2. С. 8.

[124] Дернова-Ярмоленко А. Кооперативные кухни // Журнал для хозяек. 1918. № 1. С. 7.

Реклама